: П

П

 

ПАЛИНДРОМ — искусственная стихотворная форма, состоящая в том, что слова в стихотворении расположены: 1) или так, что отдельные буквы, располагаясь в обратном порядке, т.-е. от конца к началу, дают ту же фразу, какая получается при чтении стиха от начала к концу (форма буквенного палиндрома); 2) или так, что слова, расположенные в обратном порядке, составляют первоначальный стих (форма словесного палиндрома). В последнее время ряд палиндромов дал Вал. Брюсов в его «Опытах» (1918 г.).

Пример буквенного палиндрома из стих. Брюсова: «Топот тише… тешит топот В дорожном полусне». Словесный палиндром: «Мерцанье встречает улыбки сурово».

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПАМФЛЕТ — (от palme-feuillet — листок, который держат в руке) — небольшое литературное произведение публицистического и чаще всего личного характера. Предмет П. — нападение на тот или иной политический или общественный строй, на того или другого их представителя. П. рассчитан не на избранных читателей, а на широкие массы, потому изложение в нем кратко и сжато, настроение боевое и горячее, больше обращения к здравому смыслу и чувствам. читателя, чем фактического, объективного материала. П. сыграл огромную роль в истории человечества. Достаточно напомнить, что к числу П. относятся такие произведения, как „Epistolae obscurorum virorum“ Эразма Роттердамского, „Lettres provinciales“ Паскаля, что к П. прибегали Петрарка, Джусти и Леопарди в Италии, Гуттен, Меланхтон, Лютер в Германии, Мильтон, Свифт, Даниэль Дефо в Англии, во Франции — Рабле, Мирабо, Вольтер, Поль-Луи-Курье и др. (см. Публицистика).

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПАНЕГИРИК (πανηγυρικος от πανηγυρις — всенародное празднество) первоначально — торжественно хвалебная речь в честь некоего лица или события, произносимая перед большим собранием. В др. Греции П-и произносились обыкновенно на всех народных торжествах, напр., во время Олимпийских игр и т. п. Мало того, П-ами провожали, по принципу, нашедшему себе впоследствии выражение в известной латинской пословице de mortuis aut bene, aut nihil, умерших. Характер надгробных речей и носит большинство греческих П-ов, сохранившихся до нас в отрывках или пересказах историков. Такова, напр., приводимая Фукидидом знаменитая речь Перикла в честь павших в боях при Марафоне и Саламине. Сохранившаяся в отрывках Олимпийская речь Цицерона Эллады, Лисия (род. ок. 445 д. Р. Х.) и знаменитый П. Исократа (486—338 до Р. Х.) преследуют общественно-дидактические цели. Так, Исократ, восхваляя доблести своих соотечественников, призывает в своем П-ке, произнесенном на Олимпийских играх, за 2 года до заключения 2-го Афинского морского союза, к обще-эллинскому объединению против варваров, в частности, к примирению Спарты и Афин. Исократ, по собственному признанию работал над своим П-ом свыше 10 лет (см. русские переводы А. Замятина 1883 и Н. Коренькова 1891). Той же теме посвящена Панафинейская речь Исократа, сказанная им на 97 году жизни. П-и для произнесения на Олимпийских и Дельфийских празднествах составлял и знаменитый софист Горгий (ок. 483 до Р. Х.). На римской почве произошло решительное отделение П-а, под которым стали понимать речь, направленную к восхвалению живого лица, от всех форм надгробной речи. Образцом римского П-а является знаменитый panegyricus ad Trajanum, сказанный Плинием Младшим (род 61—62 г. по Р. Х.) в торжественном заседании сената императору Траяну в благодарность за то, что он назначил его консулом. Исполненный всех украшений риторики и самой безудержной лести П. Плиния вызывал бесчисленные подражания в средние века и новое время (у нас ему подражали Ломоносов и Карамзин) и надолго определил дальнейший характер панегирийного творчества (см. panigyrici veteres latini — собрание, в которое он входит вместе с одиннадцатью П-ами латинских и галльских риторов — III и IV вв. по Р. Х. — Мамертина — П. Импер. Юлиану; Дрепания, Паката,— П. Феоппеию и др. посл. изд. E. Bährens’a 1875 г.). У римлян же П. перестал быть чисто словесным произведением, но проник и в литературу. Таковы: Жизнь Агриколы, Тацита (ок. 55 по Р. Х.) — биография П. в 46 главах, составленная со специальной целью воздать хвалу его гражданским доблестям и военным подвигам; П. в стихах (211 гексаметр) Мессаллу, долгое время приписывавшийся Тибуллу; стихотворные же Пи Сидония Аполлинария (V в. по Р. Х); Кориппа (VI в.), Присциана (VI в.), Фортуната Венанция (VI в.), автора многочисленных П-ов в честь королей, епископов, герцогов, графов, знатных дам и т. п. Усвоенная христианскими авторами, начиная со св. Киприана Карфагенского (258 г.), форма П-ов была приурочена к чествованию святых и направлена к прославлению христианских добродетелей, носителями которых являлись эти последние. В средние века П-ки получили столь широкое распространение, что породили целую специальную литературу пародий (похвала пьянству, подагре и т. п.), со знаменитой Похвалой глупости (1509 г.; выдержала свыше 200 изданий) Эразма Роттердамского во главе. В новое время наибольшего расцвета П. достиг во Франции в XVII в. у знаменитых проповедников Сено (1601—1672), Бурдалу (1632—1690), Флешье (1632—1710), Массильона (1663—1743) и, в особенности, Боссюэта (1627—1704). У всех этих авторов П. сделался «высшей формой красноречия, прославляющей автора тем более, чем больше ему удается прославить других» (P. Senault), и характерно окрасил собой все виды церковного и светского ораторского искусства («хвала» — l’éloge; «слово» — sermon; «надгробная речь» — oraison funèbre и т. п.). Одновременно получила большое развитие придворная панегирическая поэзия (П-ки Вольтера, Дидро, Д’Аламбера Екатерине II-й, Фридриху Великому, П. самому Вольтеру и т. д.). К нам П-к проник и в проповедь (напр., известные проповеди Феофана Прокоповича, сплошь направленные к прославлению Петра), и в поэзию (одописцы XVIII в. с Державиным, который, по собственным его словам, допускал в свои произведения много «мглистого фимиаму», во главе). XIX веку П. был передан исключительно в форме академических речей и похвальных слов деятелям науки и искусства, а в наше время почти и вовсе вышел из употребления. В то же время само слово П. проникло за пределы только литературы, получив значение вообще всякой неумеренной, свободной от критики похвалы.

Д. Благой.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПАРОДИЯ — жанр (см. это слово), в котором известное произведение, взятое в качестве образца, служит объектом подражания в другом произведении, но таким образом, что подражание касается только внешней стороны «образца» — его ритмики, синтаксиса, сюжетных положений и т. п., — имея совершенно иную внутреннюю направленность. Такова, например, некрасовская пародия на «Казачью колыбельную песню» Лермонтова, принявшую у Некрасова совсем другой характер («Богатырь ты будешь с виду И казак душой. Провожать тебя я выйду — Ты махнешь рукой» Лермонтова. Ср. у Некрасова «Будешь ты чиновник с виду И подлец душой. Провожать тебя я выйду И махну рукой») или отмеченное Б. Эйхенбаумом в его статье о Некрасове («Начала», 2, Петербург, 1922) — среди ряда убедительных примеров, свидетельствующих вообще об использовании Некрасовым пародии, как приема «снижения» стиля романтиков — «пародийное смещение знакомой по «Громобою» Жуковского формы»:

У хладных Невских берегов,

В туманном Петрограде,

Шел некто господин Долгов

С женой и дочкой Надей.

Ср.:

Над пенистым Днепром-рекой,

Над страшною стремниной.

В глухую полночь Громобой

Сидел один с кручиной.

Примером исключительно художественной пародии, а также доказательством потенциальной поэтической значимости пародии, как приема, который может быть углублен, является «Граф Нулин» Пушкина. В одной из своих заметок Пушкин сам указывает на то, что замысл «Графа Нулина» зародился у него, когда он, перечитывая «довольно слабую поэму Шекспира «Лукреция», подумал: что если бы Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию… Лукреция бы не зарезалась, Публикола не взбесился бы — и мир и история мира были бы не те». И в конце заметки Пушкин говорит, что «мысль пародировать историю и Шекспира ему представилась, он не мог противиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть». Таким образом, и в «Графе Нулине» мы имеем характерную для пародии черту — направленность, совершенно противоположную направленности произведения, взятого в качестве «образца» для подражания, но пародия здесь углубленная, ибо в сущности «Граф Нулин» — раскрытие известной возможности того же явления, но раскрытие в обратную сторону, обнаружение в значительном — незначительного, в трагическом — комического (см. по поводу «Графа Нулина» статью М. О. Гершензона). Конечно, для такого осознания пародия особенно нуждается в фоне (вообще для ощущения пародийности мы должны знать «образец»), который в настоящем случае и дан самим Пушкиным и без которого «Граф Нулин» был бы воспринят весьма просто.

Я. Зунделович.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПАСТОРАЛЬ, или как прежде называли, буколики — собственно пастушеская поэзия, зародившаяся в Сицилии, а затем, особенно по словоупотреблению нового времени, вообще деревенская сельская поэзия, изображающая картины также из мирной жизни земледельцев, рыбаков и проч. К П. относятся и деревенские идиллии (см. это слово).

Форма П. может быть как драматической, так и повествовательной, а также смешанной. Сюда входят и небольшие стихотворения (часто в диалогах) и поэмы, и сценические произведения, и романы. Древнейшие и лучшие образцы пасторальной поэзии дал греческий поэт Феокрит (Сиракузы, 3-й век до нашей эры). В его изображении простая жизнь дана без всяких прикрас, со всеми лишениями, как спутниками бедности и тяжелого труда. В том же роде писали греческие поэты II-го века до нашей эры Бион (которого переводили Батюшков и Фет) и Мосх (его стихотворение «Земля и море» переведено Пушкиным). У римлян славились «буколики» Виргилия (I-й век до нашей эры). Здесь уже проявляется стремление противопоставить городской жизни простую и близкую к природе жизнь. Кроме того, Виргилий ставил себе целью прославление Августа и потому поместил в своих «буколиках» много намеков на современную ему политическую жизнь. Поэтому при всей поэтической прелести у Виргилия нет той простоты и естественности, как у Феокрита.

Другое заглавие «буколик» у Виргилия — эклоги (как их и назвал Мерзляков в своем переводе «Эклоги Виргилия» 1807 г.). По буквальному значению слова, эклога — выбор, и первоначально у греков этим именем назывались изборники стихотворений. Попытки теоретиков литературы старого времени выделить признаки эклоги в отличие от других видов П. ни к чему не привели: эклоги и буколики, — термины устаревшие и неупотребительные в новой литературе.

В 1-м веке нашей эры софист и философ Дион Хризостом написал повесть из жизни охотников, в которой показывал, что деревенские бедняки лучше и счастливее богатых граждан. Под влиянием этой повести Лонг (в 4-м веке) написал знаменитый пастушеский роман «Дафнис и Хлоя», вызвавший многочисленные подражания; а имена его героев употреблялись в поэзии, как нарицательные, вплоть до новой литературы 19 века. Затем в эпоху раннего Возрождения появляется «Амето» Боккаччио (1340 г.) — полудрама, полуроман, в которой выведены пастух, охотники, античные божества (нимфы, дриады) и вместе с тем сказывается влияние Данте в том аллегорически-христианском элементе, с каким изображена идеальная любовь Амето. Особенно же сильное влияние на пасторальную литературу оказал роман Саннацаро «Аркадия» (1541 г.). Автор повествует от своего имени. Именно, под влиянием несчастной любви, он удалился в Аркадию, где поселился в прекрасной долине. Сюда сходились окрестные пастухи для игр и празднеств, описание которых и составляет содержание романа. Все здесь искусственно и не является изображением действительной пастушеской жизни. Однако, успех «Аркадии» был огромный; о нем свидетельствуют и более полусотни изданий ее в Италии, и переводы ее на многие европейские языки. В Италии под влиянием «Аркадии» были написаны пасторали в драматической форме: «Аминта» Торквато Тассо (1583 г. Есть русский перевод М. Столярова и М. Эйхенгольца 1921) и „Pastor Fido“ Гварини (1590). В Испании под влиянием «Аркадии» написан знаменитый пастушеский роман «Влюбленная Диана» Монгемайора (следы этого романа находят в пьесах Шекспира «Два веронца» и «Сон в летнюю ночь»). Оба эти произведения оказали влияние на поэму Сиднея (англ.) «Аркадия» (1580 г.), ставшую любимейшей книгой того времени. Авторами английских пастушеских романов являются еще Грин и Лодж. Шекспир знал пастушеский роман и заимствовал оттуда эпизод Глостера и его сыновей в «Короле Лире». Судьбу Памелы, героини романа Сиднея, воспроизвел Ричардсон (18 век) в своем знаменитом романе «Памела». Наконец, в первой четверти 17 века появился лучший из пастушеских французских романов — «Астрея» Оноро д’Юрфе, написанный, главным образом, под влиянием испанского романа «Диана». Успех этого романа не имел себе подобного, а имя главного героя Селадона сделалось нарицательным. В 17 веке пастушеский роман во Франции уступает место героическому, а затем психологическому и бытовому, а пасторали пишутся более в форме сценических представлений. В 18-м веке большой славой пользовались П. швейцарско-немецкого поэта Гесснера, а во Франции к П. принадлежат некоторые стихотворения Андре Шенье, сумевшего воссоздать дух древних П. У немцев наиболее замечательны пасторальные стихотворения Гебеля.

В русской литературе 18 века П. писали Костров, Богданович, Сумароков и другие, дававшие им название «эклоги». В 19 веке произведения этого рода давали Княжнин, а позднее Вл. Панаев (на которого Пушкин написал эпиграмму «Русскому Гесснеру»). Далее уже обладающая значительными художественными достоинствами П. «Рыбаки» Гнедича. К П. относятся превосходные и до нашего времени популярные переводы Жуковского из Гебеля: Овсяный кисель, Летний вечер, Утренняя звезда и др. П. еще у Дельвига, позднее у Майкова («Рыбная ловля», «Сенокос» и др.). У Кольцова элемент П. становится моментом народной песни.

Славились в свое время пасторальные сочинения французской писательницы Дезульер, переведенные Мерзляковым: «Эклоги г-жи Дезульер».

Особое место занимает поэзия земледельческого труда. Образец ее дал Виргилий в лучшем своем произведении «Георгики» (см.).

Иосиф Эйгес.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПОВЕСТЬ — род эпической поэзии, в русском литературном обиходе противопоставляемый обычно роману, как более крупному жанру, и рассказу, как жанру меньшему по объему. Однако применение этих трех наименований у отдельных писателей настолько разнообразно и даже случайно, что приурочить каждое из них, как точные терминологические обозначения, к определенным эпическим жанрам крайне затруднительно. Пушкин называет повестями как «Дубровского» и «Капитанскую Дочку», которые легко могут быть, отнесены к романам, так и коротенького «Гробовщика», входящего в цикл «Повестей Белкина». «Рудина» мы привыкли рассматривать как роман, и в числе шести романов фигурирует он в собрании сочинений Тургенева, но в издании 1856 г. он включен самим автором в состав «Повестей и рассказов». Своему «Вечному мужу» Достоевский дает подзаголовок «рассказ», между тем, как более короткие произведения он называет «повестями» («Хозяйка», «Слабое сердце», «Крокодил») и даже романами («Бедные люди», «Белые ночи»). Таким образом, дифференцировать термины, равно как и жанры, ими обозначаемые, только по литературной традиции, с ними связанной, не удается. И все же есть полное основание для установления внутренних границ в пределах родового понятия, подразумеваемого за всеми этими наименованиями. Легче обособляется от понятия повести роман (потому уже, что это термин международный), и о нем см. особую статью. Что же касается других эпических жанров, к которым хотя бы расширительно можно приурочивать понятии повести, то о них удобнее говорить вместе в настоящей статье.

Наше слово «повесть» не имеет точного соответствия в других языках. Ближе всего к нему подходит немецкая „Geschichte“, употребляемая также очень распространительно. Современный французский „conte“ (помимо соответствия своего в определенных случаях нашей «сказке»), ближе передает наше слово рассказ, ибо под „conte“ современный француз никогда не разумеет, напр., романа. Напротив, в средние века как „conte“ обозначали постоянно и большие эпические произведения (напр., «Повесть о Грале» — „Conte del Graal“). Не меньшая спутанность словоупотребления связана и с термином «новелла». В итальянском, французском, немецком языках под словами „novella“, „nouvelle“, „Novelle“, как и у нас под «новеллой», разумеют своего рода короткий рассказ. Напротив, соответствующее слово английского языка „novel“ обычно означает роман, а рассказ, или новеллу англичане именуют „tale“ или по просту „short story“, т.-е. краткая повесть. В виду расплывчатости нашего термина «повесть», и виду того, что одной своей гранью понятие «повести» почти сливается с понятием «романа», с которым в поэтике связано все-таки более или менее определенное содержание, удобным представляется наметить прежде всего жанровые признаки для понятия противоположного, так сказать, полярного роману, обозначив его как «рассказ», или «новеллу». Под повестью же можно разуметь те промежуточные жанры, которые не подойдут точно ни к роману, ни к новелле. Тому есть и принципиальные основания. Дело в том, что внутренние границы в этой области никогда не могут быть с полной четкостью установлены: один жанр слишком родствен другому и слишком легко переходит в другой. А в таком случае целесообразно исходить от крайних пунктов, направляясь к середине, а не наоборот, ибо только так мы достигнем наибольшей отчетливости. Из двух слов «рассказ» и «новелла», как термин, предпочтительнее употреблять второе, уже в силу того, что с ним в нашем языке связано меньшее разнообразие значений, да за последние годы в научный обиход теоретической поэтики именно это слово вошло как технический термин. И на западе теория повести направляется по двум главным руслам: теории романа и теории новеллы.

Попытка определить новеллу только по внешним размерам не достигает цели. Такое внешне-количественное определение дал Эдгар По, ограничивая срок прочтения новеллы пределами «от получаса до одного или до двух часов». Более приемлемым является преобразование этой формулы у W. H. Hudson’a (An Introduction to the study of Literature. London 1915), именно, что новелла (short story) должна быть легко прочитана «в один присест» (at a single sitting). Но сам Hudson считает, что этого признака недостаточно. Насколько новелла отличается от романа по длине, настолько она должна быть отличаема от него по своей теме, плану, строению, одним словом по содержанию и по композиции. Определение новеллы со стороны содержания, ставшее классическим, записано Эккерманом со словГете: новелла есть рассказ об одном необычайном происшествии („Was ist eine Novelle anders als eine sich ereignete unerhörte Begebenheit?“) Развивая это определение новеллы, как повествования об изолированном и законченном в себе событии, Шпильгаген выдвигает еще тот признак, что новелла имеет дело с уже сложившимися, готовыми характерами; сцеплением обстоятельств они приводятся к конфликту, в котором принуждены обнаружить свою сущность. Нетрудно видеть, что и такие характеристики не исчерпывают существа предмета. Не только необычайное, но и заурядное происшествие может с успехом быть положено в основу новеллы, как мы это видим, напр., у Чехова, а иногда и у Мопассана, этих мастеров современной новеллы; с другой стороны, очевидно, что и новелла допускает известное развитие характеров, т.-е. конфликт, о котором говорит Шпильгаген, не только может быть вызван уже определившимися характерами, но и в свою очередь повлиять на их преобразование, на их развитие. (Ср. хотя бы такую несомненную новеллу, как «Станционный смотритель» Пушкина). В связи с подобного рода соображениями определение новеллы переносили в другую плоскость. Так, Мюллер-Фрейенфельс («Поэтика», русский перевод вышел в Харькове в 1923 г.) ищет сущность стилистического различия между романом и новеллой в способе изложения, передачи (Art des Vortrags). Новелле присущ совсем иной темп, иной ритм, иной размер, чем роману. Роман расчитан на книжное чтение, новелла гораздо более приспособлена для устного рассказывания, или, по крайней мере, для прочтения вслух. Уже то, что новеллисты часто вводят в повествование рассказчика, в уста которому вкладывают главный рассказ, показывает, что новелла и по сию пору не потеряла связи с изустным повествованием. Напротив, романы часто излагаются в форме дневников, писем, хроник, словом в форме написанного, а не произнесенного. Отсюда выводятся и нормы новеллы, как требования ее воображаемых слушателей: сжатость композиции, быстрый темп, напряженность действия. Все это сближает новеллу, гораздо более чем роман, с драмой. И, действительно, новеллы гораздо легче поддаются драматической обработке, нежели романы. (Ср., напр., шекспировские драмы, сюжеты которых заимствованы из новелл). Подобную же близость новеллы к драме устанавливает и теоретик современного германского неоклассицизма Пауль Эрнст в своей статье о технике новеллы. Существеннейшим элементом в новелле, как и в драме, является ее строение, композиция (Aufbau). Роман есть полуискусство (Halbkunst), драма — полное искусство (Vollkunst), такова же и новелла. Роман допускает разного рода отступления, новелла должна быть сжатой, напряженной, концентрированной.

Все эти определения, которые можно было бы умножить и целым рядом других, колеблются между рассмотрением новеллы, как художественной нормы, с двух основных точек зрения. Одни отправляются от ограничения понятия новеллы по материальным признакам, по признакам особенностей ее содержания, темы, сюжета, другие — от ограничения по признакам формальным, стилистическим. Но если стилистические особенности и дают более твердую почву для жанрового определения, то это не значит, что следует вообще игнорировать и вопрос о специфичности новелльного содержания. В самом деле, сюжет, который кладется в основание новеллы, как всякий поэтический материал, заключает в себе уже сам некоторые формальные особенности, которые могут воздействовать на новеллистическое преобразование этого материала и даже определять стилистическую структуру того или иного вида новеллы. Полная характеристика и определение новеллы должны говорить о материально-формальном единстве в ней. Может быть, слишком общим определением новеллы, но широко применимым, было бы такое: краткая органическая повесть. Краткость и указывает на внешние размеры, которые все-таки вовсе устранять не приходится, но в сочетании с требованием органичности понятие краткости ведет к требованию внутренней экономии в привлечении и обработке повествовательного материала. Другими словами: компоненты (т.-е. составные элементы композиции) новеллы должны быть все функционально связаны с ее единым органическим ядром. Содержание новеллы может группироваться прежде всего вокруг единого события, происшествия, приключения, независимо от степени его «необычайности»; но также и единство психологического порядка, характера, или характеров, независимо от того, что эти характеры, готовы ли, неизменные, или же развивающиеся на протяжении новеллы, может лежать в основе ее композиции.

Первый тип новеллы можно в общем охарактеризовать, как новеллу приключения, авантюрную новеллу. Это — исконный, «классический» тип, из которого исходил и Гете в своем определении. Его, по преимуществу, мы наблюдаем в средние века и в новелле эпохи Возрождения. Таковы, в большинстве своем, новеллы Декамерона. Примером такой новеллы в чистом виде у нас может служить хотя бы пушкинская «Метель». Второй тип новеллы также очень обще можно охарактеризовать, как психологическую новеллу. Уже «Гризельда» Боккаччио подходит под это определение. Авантюрный элемент здесь подчинен психологическому. Если «приключение» играет и здесь большую роль, то оно все-таки служит иному началу, которое и организует новеллу: в «приключении» обнаруживается личность, характер героя, или героини, что и составляет главный интерес повествования. Таковы в «Повестях Белкина» уже упомянутые «Станционный смотритель» и «Гробовщик». В современной новелле редко удается строго дифференцировать оба жанра. Занимательный рассказ редко обходится без психологической характеристики, и обратно, одна характеристика без обнаружения ее в действии, в поступке, в событии еще не создает новеллы (как, напр., большая часть рассказов в «Записках охотника»). Исследуя новеллу, нам прежде всего и приходится рассматривать в ней взаимоотношение между тем и другим началом. Так, если у Мопассана мы очень часто наблюдаем авантюрность в композиции его новелл, то у нашего Чехова обычно перевешивают психологические компоненты. У Пушкина в «Выстреле», в «Пиковой даме» оба начала находятся в органическом равновесии.

Обращаясь теперь к жанру «повести», как промежуточному между новеллой и романом, можно сказать, что в эту группу следует относить те повествовательные произведения, в которых, с одной стороны, не обнаруживается полного объединения всех компонентов вокруг единого органического центра, а с другой стороны, нет и широкого развития сюжета, при котором повествование сосредоточивается не на одном центральном событии, но на целом ряде событий, переживаемых одним или несколькими персонажами и охватывающих, если не всю, то значительнейшую часть жизни героя, а часто и нескольких героев (как в «Войне и мире», «Анне Карениной», «Бесах», «Братьях Карамазовых» и др.). Устанавливать нормы композиции для повести поэтому гораздо труднее, да и принципиально не имеет смысла.Повесть — наиболее свободный и наименее ответственный эпический жанр, и потому она получила такое распространение в новое время. Роман требует глубокого знания жизни, жизненного опыта и широкой творческой интуиции, новелла требует особого мастерства техники, это — артистическая форма творчества par excellence. Но это не значит, что повесть не подлежит эстетическому обследованию. Ее композиция и стиль могут представлять не мало характерных, индивидуальных и типических черт. Она есть также предмет ведения поэтики. Но только изучать повесть, как художественный жанр, нам всегда приходится, исходя из тех норм, какие могут быть установлены для романа и для новеллы. В сочетании и преобразовании этих противоположных (полярных) норм и состоит специфичность повести, как особого жанра. Мастером повести в русской литературе должен считаться Тургенев со своими шедеврами: «Фаустом», «Первой любовью», «Вешними водами».

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПЕРИФРАЗА (греч. Περίφρασις, описание) — стилистический термин, обозначающий описательное выражение предмета по какому-либо его свойству или признаку. Например: «Царь зверей» вместо лев; «гороховое пальто» вместосыщик; «Стагирит» вместо Аристотель по месту рождения. Особенно часто применяется перифраза при перечислении однородных предметов с целью избежать однообразия в именованиях. Так, в «сонете» Пушкина наряду с пятью прямыми именованиями поэтов сонета — Данта, Петрарки, Камоэнса, Вордсворта, Дельвига — даны два описательных: «творец Макбета» вм. Шекспир и «певец Литвы» вм. Мицкевич. Особый вид перифразы составляет евфемизм (см.).

М. П.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПОЛУРИФМЫ. — Следя за историей рифмы, видим в разные эпохи у различных народов глубоко различное к ней отношение. Поэзии древних рифма была известна, но употребление более или менее полной рифмы производило на их утонченный слух впечатление антимузыкальное. В произведениях торжественных допускался романский ассонанс, на слух среднего современного европейца вовсе не производящий впечатления созвучия. Более или менее полная рифма сколько-нибудь систематически появляется в поэтических произведениях, долженствующих вызывать эмоции комизма.

Исторически можно проследить, что эволюции рифмы сопутствуют: 1) деградация торжественности и глубины тем, 2) деградация музыкальности, 3) уменьшение количества стоп в стихе, 4) большая элементарность стоп, 5) упрощенность стиха в смысле отсутствия иперметрии, линометрии, ипостас.

Если провести аналогию между поэзией и архитектурой и роль рифмы уподобить яркости раскраски, проследим полное соответствие между строгой закономерностью архитектурных форм и отсутствием цветной пестроты. Считаем доказанным, что расцветка афинских памятников является поздним явлением, во всяком случае не вытекающим из архитектурного замысла.

Народная поэзия, в частности русская, не знает систематического и полного рифмования. Русская книжная поэзия, поблуждав на разных путях, на рубеже XIX—ХХ столетий стала явно тяготиться скучной пестротой шаблонной рифмовки, наследством эпохи явного упадка. После революции в области стиха, совершенной символистами, появляются чем дальше, тем чаще ассонансы, консонансы, аллитерации, внутренние, начальные рифмы. К сожалению опыты самых последних лет, давая богатый материал в интересующей нас области, грешат явным обеднением строфики. Достижения каждого из нас в деле оживления рифмы ожидают спокойной, внимательной оценки специальной критики.

Укажу на мои опыты в этой области, названные мною Полурифмами.

I тип:

Мы везем, сражаясь с бурей,

Мы везем, кляня судьбу,

Бочки с грузными рублями

В черном брюхе корабля.

Кн. VI, стр. 60.

Лицо твое глазам моим приятно.

Я пояс твой рукой хочу обнять.

Гляди в меня, гляди в меня любовно.

И, может быть, войдет в меня любовь.

Кн. VI, стр. 148.

II-й тип:

Змеей искания я уязвлен.

Я огорчу тебя, тебя, влюбленная.

Мне нужно в склеп поставить много урн.

И раню душу я изменой бурною.

Кн. X, стр. 90.

В тот вечер ворон: кра да кра.

В ту ночь луна всходила красная.

На утро Ксения вошла

В рай отошедшая, желанная.

III-й тип:

На пути моем встала угрюмая тень

И вперила в меня свои очи.

И во мне с того дня непроглядная ночь

И кругом неподвижные тени.

Кн. II, стр. 117.

Не спрашивай, любил ли я другую.

Конечно, нет. Конечно, да.

Не спрашивай: Я счастлив. Я страдаю.

Ответить словом не могу.

Кн. VI, стр. 173.

IV тип, который может быть назван двойными рифмами:

Я ношу стальную маску,

Трепеща от жгучих ласк,

Но увижу чудо-сказку

На пути моем в Дамаск.

Кн. X, стр. 5.

V-й тип — соединение полурифм с рифмами.

Вспомнил, вспомнил я любимую,

Вспомни властное: Люби.

Вспомнил белое отчаянье

В час, когда зажглась свеча.

И была моя свеча

Пред любовью горяча.

Вспомнил, вспомнил я унылую,

Навевавшую мне сны…

Кн. X, стр. 99.

За ночью, как за синею

Хрустальною стеной,

Блестят подобно инею

Слова души больной.

За ночью, за ночью…

Ах, люди, люди, прочь.

За синею, за синею…

Ах, день. К чему, сгинь…

Кн. XVIII, стр. 12.

Иван Рукавишников.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПОЭМА — слово греческое и таит в себе древнее значение — «творение, создание» — и не потому только, что она повествует о делах, «творениях» людских, но и потому, что сама она есть «действо песенное», «обработка песен», их объединение. Отсюда и применение названия «поэма» к эпическим сводам, спевам; отсюда и близость ее по значению к эпопее, близость до тождества. Но все-таки отличие есть. Отличие в том, что термин «поэма» эволюционировал, тогда как термин «эпопея» застыл в своем значении свода былевых — народных — песен. Термин «поэма» входит в литературу, как вид художественного словесного творчества и вместе с литературой переживает ряд эпох. Александрийские ученые устанавливают признаки поэмы, теоретизируют ее и делают литературной, т.-е. возможной к воспроизведению формой. Свою работу они производят над Илиадой и Одиссеей, которые и становятся образцами поэмы. В эпоху Августа в Риме Виргилий, пишет под их влиянием и под влиянием неудачных, правда, попыток своих предшественников, римскую поэму «Энеида», которая, несмотря на изящный стих и многие прекрасные частности, в целом скорее ученое, чем свободно-поэтическое творение. Особенности искусственной героической поэмы следующие: 1) в основу поэмы полагается важное событие, имеющее народное или государственное значение (у Виргилия — основание государства в Лациуме), 2) широко вводится описательный элемент (у Виргиля описание бури, ночи, щита Энеева), 3) в изображение человека вводится трогательное (у Виргилия — любовь Дидоны к Энею), 4) в событие вносится чудесное: сны, оракулы (предсказания Энею), непосредственное участие высших существ, олицетворения отвлеченных понятий, 5) высказываются личные верования и убеждения поэта, 6) вводятся намеки на современность (в «Энеиде» игры современного Виргилию Рима). Таковы особенности в содержании; особенности в форме сводились к следующему: 1) поэма начинается вступлением, в котором указывается содержание поэмы (Arma virumque cano в «Энеиде»); и призвание Музы (Муза, напомни мне. Эн. 1. 8); 2) поэма, имея единство, группируя содержание около одного важнейшего события, разнообразится эпизодами, т.-е. такими вводными событиями, которые, сами составляя целое, примыкают к главному событию поэмы, нередко как препятствия, замедляющие его движение; 3) начало поэмы по большей части вводит читателя в середину события: in medias res (в «Энеиде» Эней представлен на 7 году путешествия); 4) предшествующие события узнаются из рассказов от лица героя (в «Энеиде» Эней рассказывает Дидоне о разрушении Трои).

Эти особенности поэмы стали законами для писателей последующих эпох и, главным образом, XVI и XVIII в., получивших впоследствии за свое слепое подражание преимущественно римским образцам название ложно-классиков. В числе их нужно назвать: Освобожденный Иерусалим — Торквато Тассо, Франсиаду — Ронеара, Лузиаду — Камоэнса, Генриаду — Вольтера, «Петр Великий» — Ломоносова, Россиаду — Хераскова. Наряду с героической поэмой — древние знали поэму и другого рода — феогоническую — деяния богов, космогоническую — изображающую мироздание (Дела и дни — Гезиода, О природе вещей — Лукреция). И вот в подражание им и христианские писатели в 14, 17 и 18 веках создают религиозную поэму. Таковы: Божественная комедия — Данте, Потерянный рай — Мильтона, Мессиада — Клопштока. Необходимо указать для более полного раскрытия термина, что поэма, как поэма, известна и индусскому эпосу (Рамаяна, Магабхарата), и, как мифико-историческая, она возникает в конце 10 и начале 11 века по Р. Хр. и у персов, где Абдул-Касим-Мансур-Фирдусси создает Шах-Наме (царственную книгу) в 60.000 двустиший, где он связал действительную историю Персии до низвержения Сассанидов арабами со сказаниями о первобытной старине, изобразив в ней судьбу народа рядом важнейших событий. В Западной Европе наряду с ложноклассической поэмой зародилась и развилась поэма романтическая, возникшая из сказаний средневековья. Основным содержанием поэмы этого рода были сцены из рыцарской жизни с изображением, главным образом, религиозного чувства, чувства чести и любви. Строгого единства в них нет: приключения многообразны, причудливо сплетены друг с другом («Неистовый Роланд» Ариосто).

Из этих основ, из взаимодействия ложноклассической и романтической поэмы в начале 19 века вырастает новая поэма в виде поэмы Байрона и его подражателей. Поэма теперь принимает вид то краткого, то распространенного стихотворного рассказа о событиях из личной жизни вымышленного лица, не подчиненного никаким обычным правилам поэмы, с многочисленными отступлениями лирического характера, с обращением главного внимания на сердечную жизнь героя. Скоро поэма утрачивает свой романтический характер и, в связи с общим изменением литературных теоретических установок, получает новое значение лиро-эпической поэмы, как особого вида художественного произведения, классицизм которого сказывается полной оправданностью произведения соответствием его народным особенностям (духу народному) и требованиям художественности.

В этом виде поэма широко расспространилась. В русской литературе, как авторов поэм этого рода, можно назвать Пушкина, Лермонтова, Майкова («Дурочка»), Толстого А. К. и ряд других менее видных поэтов. Сближаясь все более и более с иными видами эпического творчества, в поэзии Некрасова поэма становится уже чисто реалистическим произведением (поэмы «Саша», «Кому на Руси жить хорошо», «Крестьянские дети» и др.), скорее похожим на повесть в стихах, чем на ложноклассическую или романтическую поэму. При этом и внешняя форма поэмы своеобразно изменяется. Гекзаметр классической и ложноклассической поэмы свободно заменяется другими метрами. Метры Данте и Ариосто в этом случае поддерживали решимость поэтов нового времени освободиться от тисков классической формы. В поэму вводится строфа и появляется ряд поэм, написанных октавами, сонетами, рондо, триолетами (Пушкин, В. Иванов, Игорь Северянин, Ив. Рукавишников). Реалистическую поэму пробует дать Фофанов (Портниха), но неудачно. С большой охотой мыслят в термине «поэма» свои опыты стихотворной повести символисты (Брюсов, Коневский, Бальмонт). Сказывается это движение и в частых переводах западно-европейских образцов поэмы (начиная с поэм Эдгар По). В последнее время поэма нашла себе новый источник оживления в социальных темах времени. Образцом этого рода поэмы можно назвать «Двенадцать» — А. Блока, поэмы Маяковского, Сергея Городецкого. Очевидно, героическая эпоха революционной борьбы находит в поэме элементы, формы, наиболее ярко ее отображающие. Таким образом поэма, зародившись в Греции, пережила целый ряд изменений, но чрез все века пронесла свой основной признак эпического произведения, характеризующего моменты яркого подъема и самоопределения народности или личности.

Л. Богоявленский.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПРОЛОГ — вступительная часть, присоединенная к художественному произведению, в которой излагаются обстоятельства, предшествовавшие тому, что изображено в произведении (драме, повести). Вместо этого пролог может содержать указание на основной замысел произведения, освещать его с какой-нибудь особой точки зрения и пр. Но пролог должен обладать художественным характером, иначе он будет просто предварительным разъяснением автора относительно своей пьесы, т.-е. предисловием (см. это сл.). Знамениты два пролога в «Фаусте» Гете: — «Пролог в театре» и «Пролог на небесах». У нас — прологи в драматических поэмах: Алексея Толстого «Дон-Жуан» и Островского «Снегурочка». Прологом же является, по существу, первая часть романа Гончарова «Обрыв», не связанная с самим романом, начинающимся лишь со второй части, — и излагающая события, предшествовавшие отъезду главного лица, Райского, в деревенское поместье (именно его роман с Софьей Беловодовой, по имени которой и была названа эта часть, появившаяся в печати отдельно).

Иосиф Эйгес.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

 

ПРОЗАИЗМЫ. Под прозаизмами обычно понимаются такие выражения в строе поэтического языка, которые взяты из языка разговорного или научного. В таком смысле употреблено, например, слово «прозаизм» Пушкиным в одной из строф отрывка: «Октябрь уж наступил», в которой Пушкин говорит о своем самочувствии осенью.

Я снова жизни полн: таков мой организм

(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

Но уже в этих стихах эпитет «ненужный» (а известно, какой точностью отличаются Пушкинские эпитеты) указывает на то, что, по мнению Пушкина, могут быть и «нужные» прозаизмы. И, действительно, в заметке: «О смелости выражений» Пушкин насмешливо говорит о французах, что они «доныне еще удивляются смелости Расина, употребившего слово pavé, помост» и что поэт «Делиль гордится тем, что он употребил слово vache». Уже отсюда видно, что Пушкин признавал условность понятия «прозаизм». «Истинный вкус» замечает он, «состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Вот именно «соразмерность» и «сообразность» и решают в конечном счете, является ли то или иное выражение (положение) прозаизмом или нет.

Подходя таким образом к прозаизмам, надо иметь в виду две возможности: 1) есть такие выражения и положения, которые ощущаются, как прозаизмы, безотносительно к тому, встречаются ли они в стихотворной или нестихотворной речи, т.-е. прозаизмы, как нечто по существу противное художественному мышлению, и 2) есть выражения и положения, воспринимаемые, как прозаизмы, только на фоне стихотворной речи.

Что касается прозаизмов первого рода, то следует сказать, что прозаизмами являются всякие отвлеченные положения, не выявляющие целостного синтетического устремления автора. Политические или эстетические раздумья героев известного повествования или самого автора (в художественных произведениях) не будут прозаизмами только в том случае, если они носят печать синтетического мировосприятия автора, если они в соответственном плане отражают это мировосприятие. Дело в том, что прозаическому мышлению свойствен абстрактный подход к известному явлению. Так, химик видит в явлении только его химическую сторону, физик — физическую и т. д. Художник же берет явление в его неразрывно целостном виде. Отсюда понятно, какая должна быть разница между политическими раздумиями политика и подобным же раздумиями, вводимыми автором в художественное произведение. Для первого — политическая сторона известного явления покрывает все остальные его стороны; для второго же она — только одна из частностей этого явления. Художественный образ явления получается лишь в результате слияния таких частностей на фоне некоторого единого начала, характер которого и определяет синтетическое мировосприятие автора. Таким образом, не являются, например, «прозаизмами» этические раздумия героев Достоевского. Эти раздумия представляют лишь один из моментов того сложного целого, которое живописует Достоевский и которое и в общем, и в частностях служит ему для выявления образа его мировосприятия — борьбы в мире добра и зла. Но те же этические раздумия становятся чистейшим прозаизмом, едва только они приобретают самоценность и даются не на фоне некоторого целого, а как выражение односторонней «точки зрения». Мы встречаемся с подобным явлением в разного рода тенденциозно-нравоучительных произведениях… Так разрешается вопрос о прозаизмах первого рода, прозаизмах, так сказать, по существу.

Что касается прозаизмов второго рода, то прежде всего надо подчеркнуть их условность. Так, например, всякого рода научные термины долгое время воспринимались на фоне стихотворной речи, как прозаизм, а между тем существует так наз. «научная поэзия» (см.). Разговорная речь, также изгонявшаяся из стихов, может стать особым приемом «снижения» торжественности языка в пародии (см.) или даже в чистой лирике, как мы это видим в творчестве Ахматовой (см. книжку Б. Эйхенбаума — Анна Ахматова, Петербург, 1923). «Соразмерность» и «соответствие» разговорной речи всему творчеству поэтессы делает ее прозаизмы поэтическими.

Вообще, наблюдающееся за последнее время сближение между стихом и художественной прозой все более и более суживает понятие «прозаизм». Любопытно при этом отметить, что у некоторых художников (Белый и др.) проза приобретает как раз такие черты, которые в стихах нас теперь раздражают: нарочитую гармонизацию звуковую и ритмическую. Современные стихи с их резко подчеркнутым бегством от певучести (реакция против Бальмонтовского, Блоковского и т. п.) и изломанными, еле уловимыми ритмами, становятся, таким образом, как бы «прозаичнее» прозы. Но, несомненно, что поэзия и проза, взаимно оплодотворившись, дадут в результате некоторый сплав, одинаково пригодный для мерной и немерной речи. С этой стороны противопоставление стихов и прозы на наших глазах уничтожается Впрочем уже и Пушкин смеялся над некиим поэтом, который говорил гордо: «пускай в стихах моих найдется бессмыслица, зато уж прозы не найдется». Отмечая различие между поэзией и прозой, Пушкин писал: «Проза требует мыслей и мыслей; блестящие выражения ни к чему не служат: стихи дело другое…». Но к этим словам Пушкин сейчас же прибавляет: «Впрочем и в них (в стихах) не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно…». Современные поэты тем менее должны, конечно, бояться «прозаизмов» в виде «идей» и простых разговорных выражений. Наша строгая эпоха — эпоха остролинейной графики, а не мягких красочных мазков и от поэзии в целом (поэтов и прозаиков) она прежде всего требует нового осознания нового мира. Современному поэту, при творческом осмысливании им мира, угрожают следовательно не мелкие прозаизмы языка, число которых будет все более и более суживаться, ибо поэзия все больше становиться жизненным делом, а поэт — участником жизненного строительства. Враги современного поэта — такие прозаизмы, которые превращают синтетическое творчество поэта в аналитику отвлеченных «точек зрения» прозаика, в указанном выше смысле.

Я. Зунделович.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ РОМАН: роман, объектом которого является субъект. В то время как другие формы эпоса берут человека извне, описывая обстановку его жизни, его действия, слова, наружность, — психологический роман проникаетвнутрь «я»: сознанию читателя предносится сознание. «Действующее» лицо романа этого типа необходимо бездейственно, так как всякая акция размыкает круг сознания, переводя тему во внешний мир.

Парадокс Лейбница о том, что „les monades n’ont point de fenêtres. Monadologia N 70 p. Phil. 705), т.-е. что «у души нет окон» — вводится в практику психологизма: и так как у души все же есть «окна», то их плотно закрывают, искусственно изолируя «я» и выключая его из многообразного склада жизни. Конечно, внешний мир как-то воткан в ткань романа о «я», но лишь как фон, как безразличное «не — я». Психо-физиологический круг жизни таков: воздействие — бездействие — действие, т.-е. сначала — восприятия, как бы втекающие по чувствительным нервам в мозг, затем — рефлексия, внешне бездейственная, как бы спрятанная в мозгу, и, наконец, — выводящий жизнь по двигательным нервам во-вне рефлекс, задержанный, но взрощенный до состояния полной осознанности предваряющим его чисто-психологическим моментом (рефлексией). Роман о душе распределяет эти моменты так: восприятие отнесено обычно к завязке романа: дав раз толчек сознанию, оно остается где-то назади (см. напр., «Пьер и Жан» Мопассана). Момент рефлексии служит основой: поскольку роман является «большой формой», момент этот должен быть искусственно растянут и пространно разработан: «рефлексия» замедляется, усложняется и удерживается от быстрого разрешения ее в рефлекс (действие).

Содержание сознания героя дано, как «со-знания», т.-е. раздваивается: в одном «я» вмещаются два противоположных «знания»: две логически — непримиримые идеи, два взаимоисключающие мотива, эмоции и т. д. Нейтрализованные друг другом психологические противосилы* оспаривают «поле сознания» (терм. Гербарта) обыкновенно очень длительно, с чередующимся успехом, ведя борьбу за поступок. Поступок или «мотивированный рефлекс», долго удерживаемый, обрывает, как, например, в знаменитом произведении Киркегера, наконец, нить романа на полуслове, являясь его естественным «концом». Психологический роман, считающийся одной из самых тонких и богатых литературных форм, на самом деле обогащает «я» своего героя за счет жизни: психология — лишь момент бытия, а не все бытие. Произведения, проникнутые чистым психологизмом множатся всегда в периоды затухания общественности, возобладания индивида над коллективом, «я» над «мы».

С. Кржижановский.

Психологический роман — дитя нового времени, христианской культуры (А. де-Виньи усматривал генезис П. романа в исповеди — le roman d’analyse est né de la confession) научившей ценить индивидуальную внутреннюю жизнь человека, достигающую на вершинах европейского развития своего напряженнейшего расцвета, усложненности и глубины. Правда, некоторые исследователи, в том числе такие авторитеты, как акад. А. Н. Веселовский, усматривают наличие психологического романа уже в александрийской литературе, в центре которой стоит, по их мнению, «анализ чувства любви» (К. Тиандер указывает зарождение П. романа в «Золотом осле» Апулея, поставившем проблему «борьбы животной природы человека с идеальной его стороной» и т. п.). Однако, самая любовь в Александрийском романе играет вполне служебную роль, являясь композиционным фактором, своего рода нагнетательным насосом всевозможных чисто внешних авантюр и приключений. Равным образом еще не народился в нем и позднейший тщательный психологический анализ любви, ее неотвратимой силы, тех чудесных превращений, которыми исполняет она внутренний мир охваченного ею человека; взамен этого анализа авторы его ограничиваются обыкновенно ссылкой на связавшую двух любовников судьбу. Такое свое значение судьба, случай, сохраняет во всем, что касается любви, в течение очень долгого времени. Характерно в этом отношении развертывание фабулы в стоящей на границе эпоса и развившегося из него средневекового рыцарского романа замечательной «повести-сказке» «Тристан и Изольда» (XII в.), явившейся в мировой литературе первым откровением роковой и единой любви.

Поведение Тристана, этого совершенного рыцаря долга, чести, раз данного слова, — по началу исключительно преданного своему дяде, королю Марку, а затем марионетки любви, не останавливающегося ни перед каким коварством, обманом и изменой, ведущими к осуществлению его желаний, изображено с исключительной убедительностью и силой. Однако, мотивируется оно чисто внешним поводом — волшебно-любовным напитком, приготовленным для короля Марка и случайно выпитым Тристаном и Изольдой.

Первым психологическим романом в собственном смысле этого слова, если не считать появившейся несколько ранее (XIII в.) поэтической автобиографии Данте Vita nuova. (Возрожденная жизнь), явилось произведение Боккаччио (1318—75) «Фиаметта» — Ich-roman в котором рассказ ведется от первого лица — кропотливо-красноречивая летопись охваченной одинокой любовью и ревностью души. Долгое время «Фиаметта» оставалась без всякого влияния на эволюцию романа в смысле дальнейшего развития содержащегося в каждом произведении этого рода психологического зерна. Сознательно психологические цели, изучение «анатомии влюбленного сердца» ставят перед собой авторы французского героического романа XVII в., но за исключением г-жи Лафайет (1634—1692), произведения которой (M-elle de Montpensier, Zaïde, Princesse Clèves и др.) приближаются к типу английского семейного романа, их психологический аппарат слишком скуден, орудие анализа слишком мало заострено. Шагом вперед в отношении указанных авторов являются романы аббата Прево, в особенности его знаменитая «История Манон Леско и кавалера де Грие» (1633). Любовь в этом последнем произведении является еще все той же неисповедимой слепой силой — «особым ударом судьбы» — и одновременно единственным мотивом действий героев, как и в «Тристане и Изольде». Однако, автором прослеживается в ее облагораживающем действии на человеческую душу вся эволюция этого чувства от страстного плотского влечения до глубокой и чистой привязанности, достигающей силы почти религиозного самоотречения.

Душевная жизнь героев Прево отличается утонченной сложностью и богатством.

Противопоставляя себя «чувствительному только к пяти-шести страстям, в кругу коих проходит их жизнь и к коим сводятся все их волнения», большинству людей, кавалер де Грие говорит: «но лица с более благородным характером могут приходить в волнение на тысячу разных видов; кажется, будто у них больше чувств и что в них могут возникать идеи и чувства, превосходящие обыкновенные человеческие пределы». Из этого меньшинства из этой аристократии души и заимствует своих героев аббат Прево, начавший по словам одного исследователя (Le Berton. Le roman au dixhuitième siècle P. 1898), «то великое дело понимания глубин жизни, которое продолжали после него Шатобриан, Гюго, Флобер, Мопассан и Л. Толстой». Еще большего совершенства психологическая разработка романа достигает под руками представителей английского сентиментального направления, Ричардсона, Стерна и некоторых других (см. Сентиментальный роман), применяющих метод почти микроскопического исследования всех малейших оттенков, нюансов чувств и настроений своих героев. Под непосредственным воздействием Ричардсона написана и знаменитая «Новая Элоиза» Руссо (1763) — это евангелие страсти и природы для стольких поколений, оказавшая в свою очередь столь же непосредственное влияние на юношеский роман Гете (1749—1832) — «Страдания молодого Вертера». Усвоенный всеми этими авторами метод психологического самораскрытия, исповеди, непосредственных лирических излияний обусловливал и новый внешний вид романа, облеченного в форму писем, дневников, автобиографий и т. п. В центре романа Гете стоит любовь Вертера к добродетельной жене своего друга. Однако, это служит только толчком к глубочайшим его переживаниям, касающимся всех сторон природной и человеческой жизни и с наибольшей полнотой и поэтической прелестью отражающим характерную и окрасившую собой десятилетия психологию оскорбленной миром и отвечающей ему беспредельной скорбью о нем души.

Характерной особенностью романа типа Вертера и «Новой Элоизы» является повышенное чувство природы, вводимой в него не только, как некий декоративный аксессуар, но и в качестве существенного момента внутренней жизни героев. Природа у авторов этих романов является очеловеченной, психологизированной, отражением погруженной в нее в страстном созерцании человеческой души (le paysage c’est l’état d’âme) Психологический рисунок Вертера лег в основу длинного ряда всевозможных «детей века», «героев времени» и т. п. — болезненно утонченных, с обнаженными нервами, с чутким, развитым интеллектом, настроенным в унисон их взволнованно-вибрирующей эмоциональной природе, натур, явившихся в подавляющем количестве на переломе двух столетий, на заре новой эпохи, открытой французской революцией. Таковы Ренэ Шатобриана (René ou les effets des passions. 1807 г.), этот «христианизированный Вертер», герои стихотворных романов Байрона (1788—1824), итальянский Вертер — Джакопо Ортис, Уго Фосколо (Ultime lettere d’Jacopo Ortis. 1802), наши Онегины, Печорины и др. вплоть до серии «лишних людей» Тургенева и т. п. К этой же группе принадлежат болезненно-раздвоенные и в то же время обладающие повышенно-развитым личным чувством — Адольф Бенжамэна Констана (116), герой романа А. де-Мюссе Confessions d’un enfant du siècle (1836) и др., — нашедшие себе наиболее яркое воплощение в Обермане Сенанкура (1804), «который не знает, что он такое, что он любит и чего хочет, который томится без причины и стремится, не зная цели, скитаясь в бездне пространства и в бесконечной сутолоке страданий» — этом, по словам русского исследователя (П. Д. Боборыкин — «Европейский роман XIX стол.», 1900 г.) — «последнем слове аналитического индивидуализма, какое произнесено было на рубеже двух веков одним из самых чутких анализаторов души европейца». Почти одновременно разрабатывается и психология современной женской души в произведениях m-me de Staël (1766—1817 г.г.) — Дельфина, Коринна, и, в особенности, в пламенных и стяжавших ее автору европейскую славу романах Жорж Санд (1804—1876; под ее влиянием сложились, между прочим, и многие женские образы Тургенева), заявившая свои права на самостоятельное существование и особое развитие. Сообщивший такой мощный толчок эволюции европейского психологического романа своим Вертером, Гете придает ему новую силу в другом произведении поры полной зрелости и сорокалетнего опыта — «Ученические и страннические годы Вильгельма Мейстера», воспринятом немецкими романтиками в качестве предельного художественного достижения всей новой европейской литературы и положившем начало особому виду П. романа — роману воспитания (Bildungsroman). ставящему задачей изучение генезиса и всей последующей сложной динамики психической жизни человека. Почин Гете был подхвачен романтиками (Новалис, Генрих фон Офтердинген — 1772—1801, Тик 1773—1853, Похождения Франца Штернбальда). К тому же типу романа воспитания, впоследствии особенно излюбленного английскими авторами, относятся произведения Жана Поля (Иоганн Пауль Рихтер) — Невидимая ложа 1793, Титан — 1800—1803 и некот. др.). Разработке специально-любовной психологии отдан третий роман Гете «Избирательное сродство» (Die Wahlverwandtschaften).

Иррациональную проблему любовного выбора Гете пытается разрешить остроумной гипотезой особого притяжения (l’amour c’est une sorte de coulant magnétique — говорил еще аббат Прево), действующего вопреки всему между предназначенными друг другу людьми, на манер того таинственного сродства, которое существует между различными химическими элементами. Любовный напиток, выступающий в качестве единственного стимула в сильнейшей чем смерть любви Тристана и Изольды, и роман Гете, полагающий основу любви в глубочайшие недра внутренней человеческой организации — таковы те два полюса психологического истолкования любовно-страстного чувства, между которыми лежит почти все развитие европейского романа этого рода. Кроме названного романа Гете на дальнейшую эволюцию любовно-психологического романа оказал большое влияние не утративший вплоть до наших дней своей свежести и силы вышепоименованный роман аббата Прево, отразившийся в течение XIX в. произведениями Дюма-сына («Дама с камелиями», 1848, сюжет которой, как и сюжет Манон, давший начало опере того же имени, лег в основу знаменитой Травиаты), А. Додэ (Сафо 1884 г.). и нек. др. Тонкий рисунок женщины-хищницы, играющей роковую роль в жизни полюбившего ее мужчины, едва намеченный в своей героине автором Манон, был обведен более резкими контурами в замечательной повести Мериме Кармен (сюжет оперы того же имени), в новейшее время в романе Пьера Луиса (род. 1870) «Женщина и паяц», романе Мирбо «Голгофа» (Le calvaire 1886), романах Стриндберга и мн. др. Вращаясь по преимуществу в сфере «романического романа» (roman romanesque), европейский психологический роман первой половины XIX в. выходил за пределы разработки проблем, связанных с психологией любви, только в виде нечастых исключений. Одним из ярких явлений этого рода был роман Гюго (1802—1885) «Последний день осужденного», — образцовый психологический этюд на тему последних переживаний смертника (в русской литературе тот же мотив затронул Достоевский в «Идиоте». Из новейших авторов подробно разрабатывает его Л. Андреев в «Рассказе о семи повешенных»). К середине XIX в. европейский специально психологический роман был сдвинут в сторону блестящим развитием реалистического и социального романа. Творцы этого типа романа — Стендаль, Бальзак, Флобер, А. Додэ, Золя, у нас Тургенев — обнаруживают в большинстве своих произведений выдающиеся качества психологов-аналитиков. Однако, их интересы движутся главным образом изнутри к наружи, направлены на изучение второстепенных лиц, окружающей героя обстановки, среды, быта — широких общественно-социальных полотен в ущерб заднему фону картины, тому потаенному «святилищу души», безраздельное обладание которым уступается ими поэтам-лирикам. Новый импульс к дальнейшему развитию психологического романа исходит от русских авторов, особенно склонных к психологизации, самопогружениям, бисерному анализу малейших движений души. Таковы романы воспитания В широком смысле этого слова и любовно-психологические романы Гончарова (1812—1891) и Л. Толстого (1828—1910 — «Обыкновенная «история», «Обломов», «Воскресение», «Обрыв», «Анна Каренина»), — в своей «Крейцеровой Сонате» давшего психологический анализ ревности и женоубийства и, в особенности, все произведения Достоевского (1821—1881), влияние которого на последующую эволюцию русского и европейского романа громадно и обещает все возрастать (О. Шпенглер в своей книге «Закат Европы» прямо, напр., сулит, что целая, имеющая наступить в ближайшем будущем эпоха европейской литературы и жизни пойдет под знаком Достоевского, интерес к творчеству которого на Западе в наши дни действительно подавляюще велик). В своих романах Достоевский касается решительно всех сторон душевной жизни современного человека, подымая самые глубинные ее пласты, дерзая на запрещенные пределы того «шевелящегося хаоса», который подстилает и объемлет собой малую область дневного человеческого сознания. Его романы ставят во весь рост психологические проблемы преступления, раскаяния («Преступление и наказание»), святости («Старец Зосима» и «Идиот»), религиозных исканий, бунтарства и самоуничтожения («Братья Карамазовы», «Бесы»), всех видов одержимости, сладострастия и греха. Основная черта его творчества в том, что все выводимые им характеры в основе своей патологичны. В этом отношении влияние Достоевского скрещивалось на европейской почве с резкой линией, проведенной сквозь литературу XIX в. творчеством Э. По, (1811—1849), сыгравшего выдающуюся роль в развитии европейского декадентства и демонстрировавшего в своих замечательных новеллах все виды той душевной извращенности, явное или завуалированное присутствие которой он обличает в каждой человеческой душе. Двойное влияние Достоевского и По определило собой в конце XIX и начале XX в. основной характер современного П. романа, ставящего отныне своей главной целью изучение жизни больной, пораженной тем или иным недугом души. Таково творчество Гюисманса, Пшибышевского, Мирбо, Стриндберга и др., создающих целую галлерею героев, страдающих всеми половыми искажениями, сатанистов (см. Сатанизм), наркоманов, визионеров, маниаков, галлюцинирующих безумцев и т. п. Несколько в стороне от этой патологической линии шло развитие французского любовно-психологического романа-новеллы, считающего в числе своих авторов Бурже (р. 1852 г., романы Mensonges, Crime d’amour, Cruelle énigme, Phisiologie d’amour и др.), выдвигающего, однако, совсем в духе Достоевского, культ страдания (religion de la souffrance humaine); Прево (Les demi-vierges 1894 и др.) и мног. др. и достигшего предельного художественного блеска в творчестве также не чуждого болезненных моментов Гюи де Мопассана (1850—1893). Еще более патологично творчество «австрийского Тургенева», Захер-Мазоха (1836—95), являющегося в таких своих романах, как «Венера в мехах» патологическим антиподом маркиза-де Сада, скандальные романы которого (Justine ou les malheurs de la vertu, Juliette) появились в конце XVIII в., как и этот последний, оставившего свое имя не только в литературе, но и в известных психиатрических терминах. Из других авторов психологических романов конца прошлого века и наших дней должно назвать Сенкевича (р. 1846 г.) с его известным «Без догмата» (исповедь славянского Вертера), и особенно пришедшегося по вкусу русскому читателю Кнута Гамсуна (р. 1860 г.), в лучших своих романах (Мистерии, Виктория, Пан), подвергающего самому тщательному анализу психологию «рокового поединка» двух любящих сердец, в «Голоде» рисующего яркую картину переживаний голодающего бродяги, а в последних своих произведениях до конца погружающегося в примитивно-неповоротливую душевную жизнь крестьянского тяжеловоза — хозяйственного мужичка- колониста (Соки земли), любовно прислушивающегося к «бабьему лепетанию» своих «женщин у колодца». Из русских П. романов последней поры нельзя не отметить неоконченное еще произведение А. Белого «Котик Летаев» — замечательный опыт проникновенного изображения душевной жизни ребенка. Особый отдел П. романа образуют, правда, немногочисленные попытки воссоздания психической жизни животных (на западе, напр., «Голос крови» и «Белый клык» Дж. Лондона, у нас рассказ Л. Толстого «Холстомер»). В связи с общими тенденциями времени на очереди стоит создание классового П. романа, в частности посвященного воспроизведению психологии пролетариата (из уже появившихся произведений этого рода могут быть названы некоторые романы Уптона Синклера). Наконец интересны попытки французского писателя Жюля Ромэна, возглавляющего особую литературную школу унанимизма (unanimisme), изучить психологию коллективной души, явления психической жизни масс.

Д. Благой.

———————————————-

*) Любопытно, что схемы «психологического романа» — точно совпадают с формулами старой «атомистической психологии» Фр. Гербарта, и что схемы и формулы ровесники, так как возникли в 20-х г.г. XIX века.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

 

ПУБЛИЦИСТИКА (от слова публичный, общественный) — та область литературы, которая занимается политическими, общественными вопросами с целью проводить определенные взгляды в широких кругах читателей, создавать, формировать общественное мнение, возбуждать определенные политические кампании. Зарождение публицистики относится, конечно, к той эпохе, когда впервые появился массовый читатель, равно как и средства воспроизводить литературные произведения в большом количестве, т.-е. к началу капиталистического периода Европы, с наплывом новых идей, соответствовавших новым общественным отношениям, с развитием городской жизни и торговли, с появлением ряда открытий и изобретений и в первую голову — книгопечатанияПублицистика — дитя молодой, зарождающейся буржуазии и развивается в Европе вместе с развитием буржуазных отношений. Поэтому родиной публицистики является Италия, где вместе с первыми банками появились и первые газеты и где в эпоху «Возрождения» возникла первая литературная форма публицистики — памфлет, т.-е. небольшая брошюра ярко агитационного содержания, занимающаяся каким-либо злободневным, наболевшим вопросом или нападающая на особо ненавистных в политическом отношении лиц и группы.

Конец средних веков и начало нового времени, эпоха крушения феодализма, с его натуральным хозяйством, экономическим и духовным застоем, есть эпоха глубоко революционная. И как все последующие революционные эпохи, она создает обширную публицистическую литературу и в первую очередь памфлеты. Кроме ряда итальянских гуманистов, выступивших против католической церкви, особенно прославились в конце XV и начале XVI века германские гуманисты Эразм Роттердамский с его «Похвалой глупости» и Рейхлин — своими «Письмами темных людей», высмеивавшими невежественных монахов, наиболее ненавистную и реакционную общественную группу того времени. Великое общественное движение, известное под названием реформации, всколыхнувшее огромные массы низших слоев населения, впервые создало публицистику для народа, популярную, грубую по форме, но нередко едкую и остроумную. Ядовитыми памфлетами полемического характера обменивались вождь умеренной реформации —Лютер с апостолом еретического коммунизма и вождем крестьянского восстания 1525 г. — Фомой Мюнцером, который в своих брошюрах и воззваниях предавал проклятию и духовенство, и властей.

Особенно развился памфлет в эпоху первой английской революции XVII в. Великий английский поэт Мильтон впервые в истории написал памфлет в защиту свободы печати. Тогда же появился знаменитый памфлет „Killing — no murder“ («умерщвление — не убийство»), оправдывавший казнь короля. Ряд памфлетов был написан демократом Лильборном и коммунистами — «истинными левеллерами». С тех пор памфлет сделался любимым духовным оружием английских оппозиционных партий и дал образцы высокого агитационного мастерства, особенно во время больших политических кампаний, как борьба за избирательную реформу и за отмену хлебных законов в первой половине XIX в., борьба за освобождение Ирландии или чартизм. Замечательного развития достиг также памфлет (наряду с политическими газетами) в эпоху Великой французской революции, которая открылась брошюрой аббата Сийеса «Что такое третье сословие», достигла апогея в газетах Марата и окончилась «Народным трибуном» Бабефа. В эпоху реставрации сатирическими памфлетами против вернувшихся дворян и королевской администрации прославился французский Щедрин — Поль Луи Курье. Замечательны также памфлеты социалистов 30-х и 40-х г.г. После того памфлета все более вытесняется во Франции газетной публицистикой.

В Германии до революции 1848 г. в качестве публицистов прославились поэт Гейне и критик Берне. Но затем первое место бесспорно занял Карл Маркс, который в своих памфлетах и газетных статьях умел соединять блестящий литературный талант, остроумие и язвительный, убивающий сарказм с глубоким и ясным теоретическим анализом. Вот почему его памфлеты — одновременно и агитационные, и глубоко научные работы. Первой такой работой явился «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Затем статьи Маркса в «Новой Рейнской газете», «18-е Брюмера Луи Бонапарта», где с уничтожающей сатирой и насмешкой по адресу героя переворота 1851 г. дается и классовое объяснение самой возможности этого переворота, — наконец, «Гражданская война во Франции», манифест I Интернационала, выпущенный тотчас после усмирения Парижской Коммуны.

Большим мастером агитационно-научного памфлета был в Германии и Лассаль, который писал свои речи и распространял их в форме брошюр.

В России вследствие цензурных условий публицистики в настоящем смысле слова не было вовсе, вплоть до 1905 г., кроме кратких периодов ослабления цензурного гнета, как начало 60-х или самый конец 70-х годов. Поэтому в России публицистика скрывалась под видом литературной критики, в которой авторам иногда удавалось при помощи «эзоповского» языка, т.-е. иносказаний и умолчаний, обмануть бдительность цензора. С этой точки зрения первым подлинным русским публицистом надо считать Белинского. А его «Письмо к Гоголю», ходившее по России в рукописных списках, было первым нелегальным политическим памфлетом.

Первым создателем бесцензурной политической газеты «Колокол» был Герцен, со своим огромным литературным дарованием.

Выдающимся публицистом и в то же время великим мастером обманывать цензуру — был Чернышевский, выработавший уменье прямо издеваться над цензором и с полуслова быть понятым своим читателем.

Высокоодаренным публицистом-сатириком был Салтыков-Щедрин, соединявший с талантом публициста глубокий дар художника. Ярким публицистом был также социолог и литературный критик, идейный вождь и теоретик народничества — Н. К. Михайловский. С 60-х годов несколько талантливых газетных и журнальных публицистов выдвигает и реакционный лагерь русской общественной жизни. На первом месте здесь нужно поставить Каткова, затемДостоевского, как автора «Дневника писателя», а в более поздние времена — Суворина и Меньшикова, редактора и фельетониста газеты «Новое Время».

С появлением в русской литературе марксизма выступает целый ряд талантливых публицистов и памфлетистов, проникнутых марксовским духом в литературе, т.-е. не ограничивающихся литературной агитацией или критикой политических и общественных порядков, но придающих им научное содержание в духе исторического материализма. Учителем всех марксистких публицистов и в этом отношении является Плеханов, несравненный полемист и стилист, одновременно остроумный и глубоко содержательный. А когда в начале 1900-х годов к Плеханову присоединяются молодые марксистские публицисты Ленин и Мартов, и они заграницей начинают издавать вместе политический журнал «Искра», получается яркое литературное созвездие, которое ведет публицистическую войну на четыре фронта: против царизма, против либералов, народников, наконец, против оппортунистов внутри самой социал-демократии. «Искра» — это одна из самых блестящих страниц в истории не только русской публицистики, но и публицистики вообще, как по глубине содержания, так и по силе наносимых ударов. С 1902 года в «Искре» начинает сотрудничать Троцкий, который ко времени революции 1905 года вырабатывается в первоклассного публициста, оригинального и яркого, как в области ударных газетных статей, так и в области брошюр памфлетного характера. Его маленькие статьи в копеечной «Русской Газете» в «дни свободы» 1905 г., его написанный в тюрьме весной 1906 г. памфлет «Господин Петр Струве в политике» — это шедевры публицистического искусства.

По мере ускорения темпа общественной жизни в Европе, т.-е. по мере развития капитализма и городской жизни, тяжеловесное орудие памфлета и журнальной статьи все более заменяется легкой, текучей, подвижной газетной публицистикой, имеющей форму передовой статьи или фельетона и дающей возможность вести политические кампании изо дня в день.

Особенное значение, конечно, приобретает газетная публицистика в эпохи революционные и предреволюционные, а также во время войн, т.-е. тогда, когда живущие обыкновенно инертною, пассивною жизнью массы втягиваются в политические вопросы, в борьбу политических партий. Вместе с тем публицистика приобретает все более партийныйхарактер, являясь органом сложившихся политических партий, выражающих определенные классовые или групповые интересы. Уже во время первой французской революции появилось множество газет и выдвинулись талантливые газетные публицисты, как Камилл Демулен или проницательный и верный «друг народа» Марат. Огромную роль играли газеты и в европейских революциях 1848 г., а также в России в 1905 и 1917 г., когда особенную популярность приобрел Ленин. Но затем крупный капитал начинает постепенно подчинять себе газетную публицистику, делая ее не только орудием своих политических интересов, но и средством экономического обогащения. Последней вспышкой буржуазной «свободной мысли» были 60-е годы, эпоха Наполеона III, когда радикальная республиканская публицистика, отражавшая интересы средней и мелкой буржуазии, выдвинула таких талантливых публицистов, как Рошфор и Клемансо, которые потом оба стали оплотами буржуазной реакции. Начиная с последней трети XIX в. и особенно с конца его, с эпохи новейшего империализма, большие газетные предприятия, требующие огромных средств, постепенно попадают в экономическую зависимость от капиталистических клик или отдельных магнатов капитала. «Свободная» пресса перестает быть выразительницей «общественного мнения». Наоборот, став простыми наемными агентами капитала, редактора и публицисты больших газет обрабатывают общественное мнение в интересах своих хозяев, не останавливаясь ни перед самой бесстыдной ложью, ни перед замалчиванием самых вопиющих фактов. В лучшем случае газеты вынуждены заискивать перед капиталом из страха лишиться объявлений, которые составляют главную финансовую опору газетного дела. В большинстве же случаев газеты просто скупаются капиталистами и делаются орудием рекламы для них, орудием борьбы с конкурентами и политических интриг. Образуются целые тресты, владеющие большинством «уличной», «бульварной», «желтой», т. е. обывательской и потому наиболее распространенной прессы. Таковы газеты недавно умершего Нортклифа, в Англии, газеты Херста в Америке. Орудия информации, телеграфные агентства делаются монопольной собственностью акул мирового империализма и в соответственном духе обрабатывают или, наоборот, замалчивают факты. Особенного разврата, продажности и покорности капиталу достигла пресса Соединенных Штатов, о чем красноречиво поведал честный и талантливый американский писатель Уптон Синклер (особенно в своей книге «Медная марка»), которого бойкотируют в Америке не только все редакции и издательства, но даже все типографии, так что он должен сам набирать, печатать и распространять свои произведения. Само собой понятно, что бедные и независимые от капитала социалистические газеты в капиталистических странах не могут бороться с могущественными газетными трестами. И поэтому капиталистической, импералисткой прессе удается дурачить и обманывать и широкие массы пролетариата и крестьянства, подчиняя их идейному влиянию буржуазии.

Наряду со школой и казармой буржуазная публицистика стала важнейшим орудием духовного закрепощения и одурманения масс. С особенной силой сказалась эта роль буржуазной публицистики во время мировой войны, когда, в интересах затеявших войну капиталистических клик, вся почти без исключения печать воюющих и даже нейтральных стран, в том числе даже отчасти печать социал-демократическая изо дня в день проповедывала необходимость и справедливость войны, оглушала и притупляла сознание народных масс патриотическим барабанным боем и тем помогала превращать эти массы в покорное пушечное мясо.

Октябрьская революция в России пробила первую серьезную брешь в мировой буржуазной монополии в области публицистики. Впервые в истории в руках коммунистической партии оказалось такое могущественное средство пропаганды, как государственная власть, все типографии, все запасы бумаги, почта, телеграф, радиостанции. И если в России публицистика сделалась монополией коммунистической партии и средством воспитания масс в революционном, антикапиталистическом духе, то и на Западе становилось все более невозможным замалчивать эту революционную пропаганду. Ибо самые декреты Советской власти, направленные против помещиков и капиталистов внутри России, а также дипломатические ноты, посылавшиеся по радио воевавшим с Россией или блокировавшим ее правительствам, становясь на Западе достоянием гласности, превращались в руках европейских и американских коммунистов, а также революционеров Азии — в публицистику, в орудие пропаганды и революционизирования пролетариата. Самый факт существования Советской России сделался средством революционной публицистики для одних, контр-революционной — для других.

К публицистике в широком смысле слова может быть отнесена и специально агитационная литература, т.-е. литература, обращенная к массам, призывающая к определенным действиям. Вот как характеризовал когда-то Плеханов роль агитации и ее отличие от пропаганды, т.-е. деятельности общественно-просветительной: «Пропаганда, собственно, так называемая, утратила бы всякое историческое значение, если бы она не сопровождалась агитацией. Пропаганда сообщает правильные взгляды десяткам, сотням, тысячам людей… Но влияние на общественную жизнь современных цивилизованных стран немыслимо без влияния на массу, т.-е. без агитации… Пропагандист дает много идей одному лицу или нескольким лицам, а агитатор дает только одну или только несколько идей, зато он дает их целой массе лиц, иногда чуть не целому населению данной местности. Но история делается массой. Следовательно, агитация есть цель пропаганды: я веду пропаганду затем, чтобы иметь возможность перейти к агитации».

Поэтому, если литература пропагандистская носит форму брошюр, журнальных, а иногда и газетных статей, то агитационная литература чаще всего имеет характер кратких воззваний, разбрасываемых прокламаций, стенных афиши даже плакатов. Обыкновенно к таким формам влияния на массы прибегают революционные партии, не имеющие своего широко разветвленного газетного аппарата или преследуемые цензурой, а также и органы власти в моменты острых политических кризисов, как войны или революции. Одним из наиболее распространенных видов агитационной литературы в так называемых парламентских странах являются избирательные афиши, где разные партии перед выборами излагают свои программы, дают обещания, критикуют противников и зовут массы голосовать за своих кандидатов. Но даже при видимой свободе предвыборной агитации богатые буржуазные партии имеют все преимущества в этой бумажной войне и заклеивают своими афишами все стены европейских или американских городов.

Тайные революционные прокламации, «подпольные листки», были очень распространенной формой агитации в царской России с конца 90-х и особенно с начала 900-х годов и давали первый толчок пробужденной политической мысли и классового самосознания русских рабочих. Но захватывали они лишь небольшую часть пролетариата и не могли проникать в самую толщу народных масс. Только в советской России и этот вид литературы, стенные воззвания, иллюстрированные плакаты и даже агитационные листки, разбрасываемые с аэропланов (что во время мировой войны ловко умело использовать германское правительство) — впервые в мировой истории стал орудием воздействия на массы в руках стоящей у власти коммунистической партии.

Б. Горев.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского 1925

В случае обнаружения ошибки, выделите её и нажмите Shift + Enter или НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ чтобы сообщить нам. Мы немедленно отреагируем!