3 марта 1899 года родился Юрий Карлович Олеша.
Какой чудесный сон снился мне накануне. Будто я в сопровождении дамы захожу в московский ресторан «Националь» конца двадцатых годов прошлого века, сразу попадая в мир сверкающих ливреями швейцаров и ванильных запахов жирного шоколада. Нос как-то неожиданно потянулся вдаль и пропуская даму вперёд, я увидел, как возле окна в клубах дорогого табачного дыма, забросив ногу за ногу, сидит перед кипой пустых бумаг и недопитым бокалом вина вальяжно откинувшись на спинку стула, молодой франт. Он как-то сразу же элегантно взлетел на неустойчивые ноги и подскочив к нам, совсем без излишнего пафоса, поклонился и вежливо поздоровался. Пустив лунный лирический свет из чистых серо-голубых глаз, он с приятной грустью заметил даме:
– Ваши волосы – как поздние осенние клёны.
Моя дама смутилась и не нашлась, как отреагировать на столь метафоричное признание, которое она никогда ни от кого не могла слышать в своей унылой жизни. Сбитая с толку, она была почти добита следующей фразой, окрашенной изрядной долей грустного романтизма:
– Часы на вашей руке остановились и задержали скучный бег лишь для того, чтобы полюбоваться вами.
В ту же секунду я решил вначале расстроиться, разозлиться и, затем схватив холёного франтоватого наглеца за лацканы пиджака, призвать того к ответу. А уж после постараться как можно скорее проснуться. Но невыразимое чувство того, что я где-то видел лицо этого господина, овладело мною целиком, сковало и не покидало до тех пор, пока страницы моей жизни, пролистывая кляксы, перечёркивания и островки досадных пустот, не остановились на детстве, где мне стало тепло и зелено. Появились сказочные мостики через голубую речку, вдали на опушке дворец, в который на сотнях волов въезжали огромные туши жирной и жареной снеди. А потом, в золоте дворцового шика на помосте возвысился взбитый сладкими сливками, обсыпанный цукатами и украшенный кремовыми розами вкусный торт. Предназначался он трём обжорам, грозно восседавшим за массивным обеденным столом, хотя им лучше подошёл бы свинарник с глубоким корытом.
– Так вы тот самый Олеша – автор «Трёх толстяков», – пожимая руку писателю, радостно воскликнул я, удерживая себя от пробуждения. Раздражение исчезло, любимому писателю я простил бы и большее. Хотелось еще чуть-чуть задержаться в детстве.
– Да, это он, то есть – я, – довольный узнаваемостью, ответил писатель и приглашая к столу новых знакомых, что-то заказал и радостно объявил, что мы – первые, кто будет присутствовать у него на дне рождения.
– А ваша супруга? – деликатно спросила дама. – Где ваша Суок?
– Ольга в театре, – сухо ответил Олеша и закурил.
Мы несказанно обрадовались приглашению и немедленно согласились составить ему компанию. Лицо писателя выглядело бледным прямоугольником, и как он сам признавался: «нос у меня довольно мясистый, подбородок выдвинут вперёд, а глаза очень глубоко посажены. И взгляд такой – смертный». Но можно было себе представить, как это лицо просветлялось, как разводились к вискам морщины, когда губы пригубливали какой-нибудь шмурдяк, смакуя с видом знатока, испытывая удовольствие, словно дегустировали терпко-пряный аромат «Бургундского». Как элегантно он извлекал сигарету из пачки и полный дум, закуривал, словно старый вояка, погружаясь в воспоминания о битвах кровавых его юности. Мне казалось, что Олеша любил получать удовольствие, – от всего, с чем связывался и каким-то неожиданно успокаивающим светом заставлял забывать собеседника о бытовых проблемах.
Я бы многое отдал за то, чтобы увидеть, с каким смаком он приступает к рукописи. А какое удовольствие он получал, описывая первые читки его пьесы «Список благодеяний» в театре Мейерхольда: его изнутри будто освещал прожектор, настолько он был счастлив, слыша, как его фразы произносят знаменитые актёры, о чём он и помыслить-то не мог никогда. В 1958 году Олеша напишет инсценировку по «Идиоту» Достоевского и когда она пройдёт во МХАТе под дикие овации, Юрий Карлович выйдет из театра и заговорщически признается своему приятелю:
– Вы думаете, они аплодируют Достоевскому?
И с прищуром добавил:
– Неа. Реплики-то – мои.
Он любил славу, чего уж тут хитрить. При этом утверждал, что не существует ни одного писателя, который бы ни стремился к славе, и уж тем более нет на земле ни одного литератора, который бы в душе хоть раз в жизни не позавидовал чьему-нибудь литературному успеху.
Признаваясь в своём тщеславии и зависти к успехам других, сам Олеша очень серьёзно и критически относился к собственному творчеству. Меня не поймут нынешние графоманы, которые строчат свои опусы круглосуточно и потом тоном усталого гения надрывно стонут: «Я пашу и пашу, а славы всё нет и нет». Помню, что подобному «гению» как-то Олег Ефремов укоризненно ответил: «Это ты то пахарь?» Поэтому для подобных «пахарей», которые при этом доходят до забавного – называя графоманами других, но не себя, рискну доложить, что Олеша месяцами вынашивал одну фразу и потом гордился и хвастался, что это придумал он. Но зато уж потом такая фраза разносилась по городу и небрежно легко слетала из уст какого-нибудь молодого повесы в адрес проходившей мимо дамы: «Вы прошумели мимо меня, как ветка, полная цветов и листьев». Девушку не могло не останавливать столь чудное признание. Она верила, что это придумал кавалер, а это сказал Олеша.
Почти полжизни писатель провёл в ресторане «Националь» за столиком у окна, выходившего на Красную площадь. Он практически жил в ресторане, знакомясь, встречаясь, слывя человеком блистательного остроумия и изящного позёрства. Меня всегда удивляло, почему человек столь одарённый умом, писательским даром и добродушием, за тридцать лет так мало написал, кроме одной сказки, одного романа и сборника не очень одарённых пьес и конечно же еще одной книжки, о которой речь пойдёт ниже и которую ему так и не удалось закончить при жизни? Думаю, что всё дело именно в том, о чем когда-то один преподаватель Щукинского театрального училища сказал юному студенту, Андрюше Миронову, показывавшему какую-то смешную эксцентрическую пантомиму однокурсникам: «Молодой человек, не спешите всё отдать раньше времени в жизнь. Оставьте талант и для сцены, не то рано сгорите». К сожалению, относительно раннего ухода актёра преподаватель был прав. Но может быть почти то же самое происходило и с Олешей? Человек, свято верующий в силу литературного слова, с щепетильной ревностью матери, вынашивающий, рождавший и воспитывавший красивые, точные, остроумные метафоры, он как бы между прочим легко шутил, поражал интеллектом, осыпал собеседников удивительными художественными оборотами и был по одесски остроумен. И всё отдал в жизнь, дарил, искрил, заливая нерастраченный талант алкоголем.
Но так можно бы рассуждать, не зная, о каком времени идёт речь, и в какую эпоху выпало жить Бабелю, Булгакову, Катаеву, Олеше и другим – молодым и талантливым. Только вот кому нужен был их талант – вопрос риторический, и какой ценой приходилось заплатить многим из них – ответы на Лубянке, Колыме, в Магадане или в полной безвестности.
Читая последнюю книгу Олеши «Книга прощания», что-то начинаешь понимать, как непросто было писать то, за что не только сажали. Я ни к тому говорю, что писатель осторожничал из чувства самосохранения, – совсем нет, хотя это было бы вполне оправданно – он просто оглядывался и не видел «своего читателя», как тонко заметил Дмитрий Быков в своём эссе. В воспоминаниях Олеша прямо об этом говорит. К слову сказать, всё вошедшее в «Книгу прощания», – почти все записки на салфетках, карточках меню, на каких-то обрывках, – всё то, о чем он молчал почти тридцать лет после написания единственного романа «Зависть», всё потом было собрано по крупицам Владимиром Шкловским – мужем старшей сестры жены Юрия Олеши, Лидии. Собрано и издано в виде дневниковых записей уже, увы, после смерти Олеши. В воспоминаниях писатель выглядит теплее, сентиментальнее, чувствуешь его изнутри, хотя внешне он представлялся многим необузданным транжирой и чудаковатым позёром, который часто «под хмельком», но всегда при кошельке, поскольку зарабатывал в «Гудке» довольно неплохо – за один фельетон ему платили месячную зарплату вахтёра этой газеты железнодорожников. Тогда еще были времена, когда платили именно за талант.
Олеше поразительно везло. Рискну заявить, что практически точно так же, как его любимому Гоголю. И тот и другой на каждом углу заявляли себя гениями и это были, наверное, два случая в русской литературе, когда бахвальство молодых людей соответствовало действительности, было признано при жизни и оплачивалось им сторицей. Сам Александр Фадеев – руководитель РАПП говорил: «Юрий Карлович, голубчик, всё для вас сделаем, вы только пишите. Хотите – мы вам квартиру дадим?» Олеша не захотел. От этой власти, которая губила каждый день его друзей – Бабеля, Стенича, Нарбута, Мейерхольда, Мандельштама – он решительно не хотел ничего.
Но несмотря на то, что единственным его романом «Зависть», написанным в 1927 году, зачитывались все и Олеше прочили лавры чуть ли не классика в будущем, издательства журналов заказывали ему статьи, театры распахнули двери перед его пьесами, сам Юрий Карлович был разочарован. Всё дело было в романе. На первом плане романа выступают почти сразу же два главных героя: Андрей Бабичев – бывший революционер, член Общества политкаторжан, ныне же крупный советский хозяйственник, директор треста пищевой промышленности. И второй – Николай Кавалеров – всегда пьян, вечно отовсюду гоним, неопрятен и неудачник. По природе своей поэт, по роду занятий сочиняет эстрадные монологи и куплеты о фининспекторе, совбарышнях, нэпманах и алиментах. И вот Бабичев предлагает Кавалерову временно пожить у себя. С этого начинается история зависти интеллигента Кавалерова к «хозяину жизни» Бабичеву. Кавалеров ненавидит своего благодетеля за всё. Болезненно самолюбивый, он чувствует себя униженным своим приживальчеством и бабичевской жалостью. Кавалерову двадцать семь лет. Он мечтает о собственной славе. Он хочет большего внимания, тогда как, по его словам, «в нашей стране дороги славы заграждены шлагбаумами». Он хотел бы родиться в маленьком французском городке, поставить перед собой какую-нибудь высокую цель, в один прекрасный день уйти из городка и в столице, фанатически работая, добиться её. В стране же, где от человека требуется трезвый реалистический подход, его подмывает вдруг взять да и сотворить что-нибудь нелепое, совершить какое-нибудь гениальное озорство и сказать потом: «Да, вот вы так, а я так». Кавалеров чувствует, что жизнь его переломилась, что он уже не будет ни красивым, ни знаменитым. Даже необычайной любви, о которой он мечтал всю жизнь, тоже не будет. С тоской и ужасом вспоминает он о комнате у сорокапятилетней вдовы Анечки Прокопович, жирной и рыхлой. Он воспринимает вдову как символ своей мужской униженности. Он слышит её женский зов, но это будит в нем только ярость («Я не пара тебе, гадина!»). Кавалеров, такой тонкий и нежный, вынужден быть «шутом» при Бабичеве. Он носит по указанным адресам изготовленную по технологии Бабичева колбасу, «которая не прованивается в один день», и все поздравляют её создателя. Кавалеров же гордо отказывается от её торжественного поедания. Его разбирает злоба, потому что в том новом мире, который строит коммунист Бабичев, слава «вспыхивает оттого, что из рук колбасника вышла колбаса нового сорта». Он чувствует, что этот новый, строящийся мир есть главный, торжествующий. И он, Кавалеров, в отличие Бабичева, чужой на этом празднике жизни. Ему постоянно напоминают об этом, то не пустив на лётное поле аэродрома, где должен состояться отлёт советского аэроплана новой конструкции, то на стройке ещё одного детища Бабичева — «Четвертака», дома-гиганта, будущей величайшей столовой, величайшей кухни, где обед будет стоить всего четвертак.
Дальше история продолжается – история с одной стороны фарсовая, с другой – безысходно трагическая, но вот беда: читатель полюбил Бабичева и возненавидел Кавалерова, назвав его подлецом и ничтожеством. А Олеша возненавидел за это читателя, да и всю Россию, – эту Россию. Вместе с тем продолжал еще больше пить и стал ненавидеть в себе интеллигента. За его спиной шушукались, мол, «чем он лучше своего Кавалерова? Он с себя писал…». И однажды, чтобы прекратить опостылевшие сплетни, развернулся ко всем и заявил: «Да! Кавалеров – это я!»
И замолчал. Замолчал, отвечая всем на недоумённые вопросы коллег, что мы живём не в то время, когда нужно писать. Всё уже было написано в русской литературе до нас. Достоевский закрыл тему психологии русской души, Толстой в абсолютной полноте явил пред нами Россию со своей войной и светским миром, а Чехов с откроенной язвительностью расстроил нас до глубины своим «лишним человеком», которых оказалось масса, тьма и ты – среди них. «Что же остаётся писателю сейчас?» – неоднократно задавался подобным вопросом Юрий Олеша, если по словам Михаила Булгакова, творившего в то же самое время и даже в одной газете с Олешей, «профессия сатирика в этой стране при этом режиме невозможна».
В руках Юрия Карловича газета, которую читать в трезвом состоянии нельзя. Потому что это – советская газета. Пресса пишет о Булгакове так: «М.Булгаков стал сатириком как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютно немыслима». Склонившийся над головой друга, Булгаков добавлял: «Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй».
– Как-как? – спросил Олеша, погружаясь в неизвестное ему доселе слово в статье. – Что там написано?
Автор «Дней Турбиных» ответил:
– Поздравь меня Юра, я – новобуржуазноеотродье.
– Какие метафоры, позавидовал бы даже гениальный я. Ты только почитай: «Алексей Турбин – сукин сын белогвардейский… Автор одержим собачьей старостью…..Булгаков – литературный уборщик, подбирающий объедки после того, как проблевала дюжина гостей». Мда, Миша…
Ну а в 1932 году прогрессивную русскую литературу подорвала изнутри статья Максима Горького «С кем вы, мастера культуры?» В статье он отвечал американскому журналисту на острые вопросы, но весь его гнев был направлен на своих сородичей и соплеменником по перу. «Посмотрите, какой суровый урок дала история русским интеллигентам: они не пошли со своим рабочим народом и вот разлагаются в бессильной злобе, гниют в эмиграции. Скоро они поголовно все вымрут, оставив память о себе, как о предателях…». Это о Набокове, Бунине, Мережковском и других. Знаете, когда стали возвращаться все те, против которых кляузы как на врагов народа подписывал глава Союза писателей СССР Александр Фадеев, о котором тот же Олеша сказал, что у него еще есть остатки совести, тот взял да и застрелился. Горький умер раньше, но он оказался неправ в одном: о писателях-эмигрантах той поры никто не говорит как о предателях и читают их и будут читать и изучать, пока существует цивилизация.
Что до нашего героя, то Олеша не захотел быть «литературным уборщиком», не хотел лгать, не желал пресмыкаться. Он просто пил или как сказал о нём всё тот же Дмитрий Быков, он «изживал себя». Много вопросов останется у вас после прочтения этого эссе о сложной и незаурядной личности Юрия Карловича Олеши, поскольку всего не расскажешь. Но может быть, ответы на некоторые из них вы найдёте в его последней книге откровений, которую он при жизни озаглавил «Ни дня без строчки», а после смерти она вышла под ёмким названием «Книга прощания».
Похожие статьи:
Автор публикации
Здесь нет места травле друг друга, шантажу и ультиматумам, а также злобным угрозам, повергающим людей в беспокойство, смуту и бегство с сайта. В целях сохранения мира на "Литературиии", к диверсантам, угрожающим общей безопасности нашего дома, будут применяться самые радикальные меры.
"Ни дня без строчки"… Практически мой девиз))) Я очень признательна, Игорь, что ты открыл творчество Олеши с другой стороны, которая известна немногим. К сожалению, я отношусь к большинству, которое знает только "Трех толстяков". Но зато какая сказка! Да и не совсем сказка… Во всяком случае, одна из любимейших книг детства и отрочества.
О, да! Сказка потрясающая и фильм тоже. Актеры какие! Ты права, эта очень философская сказка и не совсем для детей. По крайней мере, Олеша был бы крайне удивлен, если бы услышал, что его называют детским писателем. Спасибо, Леночка за внимание. Рад тебе!
В наше время его назвали бы автором фэнтези. Я до их пор помню эту пропитанную романтикой и опасностью атмосферу полуреального-полуволшебного города.
Интересная статья. Много нового узнаю через Ваше творчество, Игорь.
Спасибо, Саша!
Этой великолепнейшей и , как мне показалось, талантливой статьёй Вы, Игорь, просто заинтересовали меня творчеством Юрия Олеши! А какая прекрасная прелюдия: ресторан, аромат "жирного" шоколада, юмор, брошенный вскользь, светские манеры — чудо! Читала с удовольствием, как пила вино: маленькими глотками, слегка пригубив бокал, вкушая каждую строку повествования! Вы добились главного — пробудили интерес к его работам. Как странно и досадно, что имя такой талантливой личности, мы воспринимали только вкупе с "Тремя толстяками", радиопостановку которых без конца транслировало наше радио! С искренней благодарностью!
Очень тронут тёплыми словами, Наташа
Мне важно в рассказах о людях учитывать два момента: стараться не повторять то, что известно всем и найти для читателя так называемые аттрактанты, что-то, чем бы его зацепить. Рад, если пока получается. Олеша — известный всем с одной стороны и малоизвестный своей жизнью. Будет время, обязательно почитайте его "Книгу прощания". Она есть в сети.
С удовольствием, спасибо, Игорь! Вы меня заинтересовали его взглядами на жизнь. По-видимому, эта "продвинутая личность" перегнала время на несколько десятилетий!
Просто скажу- СПАСИБО!