Я не кусочек колбасы

Светлой памяти
А.Головатенко

***
Я не кусочек колбасы,
Меня не надо — на весы!
Как светлый сонм
Моих «пустот»
Я невесом
Который год!

Я не серпастый монолит,
Меня не надо — на гранит!
Нелепо груз
Вязать к лучу,
Я отвяжусь
И улечу!

Как эманация творца,
Я без начала и конца!
Высокий класс
До мелочей
У нас –
Космических лучей!

март 2011

прим. «Книга пустоты»-
сборник стихов А. Головатенко

Views All Time
Views All Time
238
Views Today
Views Today
1
(Visited 29 times, 1 visits today)
10

Похожие статьи:

Автор публикации

не в сети 1 день

Юрий Ермоленко

2 718

Автор

Россия. Город: Москва
63 года
День рождения: 06-07-1954
Комментарии: 452Публикации: 119Регистрация: 22-09-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • Активный автор
  • номинант - ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО

8 комментариев к “Я не кусочек колбасы”

  1. Прекрасная песня! Отличное посвящение талантливому  автору!

    Вечная и Светлая память!

    Царство Небесное!

    Пусть Земля будет для Анатолия  пухом!

    4
  2. Анатолий Головатенко

    Сто десять дорог

    1.

    Лучше в путь, чем взахлёб, с придыханьем
    комментировать тексты и даты.
    Толкователям — в ступе толочь
    воду странствий. Сидеть бы в духане
    где-нибудь в Фергане — да куда там,
    а в дацане — так тоже невмочь.
    Что ж, не вверх — так немного вперёд:
    славу мыкать, успешливость торкать.
    Развезёт, поведёт, проберёт,
    и — навзрыд — паранойя восторга.

    2.

    И навзрыд. Паранойя восторга —
    это повод довериться жизни
    и откинуть со лба капюшон.
    Капля — в камень. Источен, издёрган,
    слишком нервен, слегка укоризнен,
    хоть вменяем, но всё же смешон
    домосед, одолевший дорогу.
    Камни плачут, пустыни поют
    о недрогнувших недотрогах.
    Пыльным путникам — ветхий приют.

    3.

    Пыльным путникам — ветхий приют
    и вода из надтреснутой чашки.
    В два глотка — путь на юг и восток.
    Суетятся, свербят и снуют
    недотёпы — дождутся поблажки,
    но не вызнают всё же итог.
    Обелиски? Столбы вдоль дорог?
    Пара вёдер очищенной хани?
    Ну, а может, отмеренный срок
    и кормёжка из общей лохани?

    4.

    И кормёжка из общей лохани,
    и мешки — за спиной, под глазами,
    и помехи, и долгая грязь —
    нипочём, если платишь грехами
    по счетам, а не теми призами,
    что привык получать. Раз — и хрясь
    придорожную блажь пополам.
    Укатали, однако же, горки
    сивых меринов — в бурый хлам.
    А дорога — не место для торга.

    5.

    А дорога — не место для торга,
    лишь упрямо-линейный порядок
    крепко склеенных вёрстами дней.
    Не так трудно пройти без подпорки,
    без страховки. Но лучше бы рядом
    всё же был тот, кому видней.
    А иначе — немного страшно
    оставлять виртуальный уют,
    пьянство-****ство да шашни и брашна…
    Башни падают. Путники пьют.

    6.

    Башни падают, путники пьют
    за успех и дорожные знаки.
    Пот уходит в горячий гудрон.
    Вряд ли выдадут всем по копью,
    кто публично сказался инаким.
    Триумфаторам — грязный перрон,
    проигравшим — всё тот же маршрут.
    Вот, победа опять проканала.
    Летописцы задумчиво врут
    и совсем не стремятся к финалу.

    7.

    И совсем не стремятся к финалу
    те, что вышли на зыбкую трассу,
    на обочину или в тираж.
    Пара-тройка колёс люминала —
    мир глядит, будто tabula rasa,
    и впадает растерянно в раж.
    Потеряв сразу несколько судеб,
    поздно шарить впотьмах тормоза.
    Мало кайфа в навязчивом зуде.
    Что там — марево? Бред? Шиза?

    8.

    Что там — марево? Бред? Шиза?
    Невостребованность амбиций?
    Или, может быть, давешний глюк
    снова здесь, и пора бы назад?
    Может, хватит упрямо биться —
    самый главный захлопнулся люк,
    и уже не прорваться сквозь строй
    самозваных профессионалов,
    овладевших в деталях игрой?
    Кто — в пройдохи, иные — в анналы…

    9.

    Кто — в пройдохи, иные — в анналы,
    кто на белой гарцует кобыле,
    кто вдоль стенки крадётся в финал.
    Пешеконные эти канальи
    ничего, надо знать, не забыли,
    но никто из них не прознал,
    что пролаз не спасут их доспехи,
    что ещё плодоносит лоза,
    что триумфы — ещё не успехи…
    Путь уводит за образа.

    10.

    Путь уводит за образа.
    Место горнее, время-вечность,
    и беспечность дана в залог.
    Фимиам, чай, не выест глаза.
    Тот и прав, кто издревле привечен,
    кто освоил дорогу и слог.
    Кто в дороге растратил года,
    будет выдан судьбе с потрохами.
    Впрочем, Бог с ним. Ответ будет — да.
    Лучше в путь, чем взахлёб с придыханьем.

    11.

    Лучше в путь, чем взахлёб, с придыханьем,
    и навзрыд — паранойя восторга…
    Пыльным путникам — ветхий приют
    и кормёжка из общей лохани.
    А дорога — не место для торга.
    Башни падают. Путники пьют
    и совсем не стремятся к финалу.
    Что там — марево? Бред? Шиза?
    Кто — в пройдохи, иные — в анналы.
    …Путь уводит за образа.

    Апрель 2001 г.

     

    © Copyright: А.Головатенко, 2002
    Свидетельство о публикации №102122300781

    4
  3. Анатолий Головатенко

    Призраки пирамид

    Вероятно, наполеоновские солдаты действительно верили, что у подножия пирамид они сражаются под надзором сорока веков. Мамлюкам тогда пришлось худо. Правда, Египетский поход всё равно закончился ничем — если, конечно, не считать консульского триумфа. Но его отмерили только тому, кто так кстати подсчитал столетия и вовремя оказался вдали от фараоновых гробниц. Это было, однако, уже совсем в другом месте — там, где переиначили календарь и начали загибать пальцы, уныло нумеруя республики да империи.
    А потом настали иные времена. Сорок веков отозвались неуклюжей попыткой овладеть сорока сороками. Сосчитать их оказалось ничуть не проще, чем египетские династии или корабли Нельсона. Место снова вступилось за время, и пришлось довольствоваться Ста днями, которые слегка потрясли некоторую часть мира. Потрясли — и осыпались трухой незадавшейся эпохи.
    А вот наши сорок сороков, сколько их ни жги, ни взрывай, упрямо возводятся в квадрат, заполняют объемы кубов и пирамид, прорезают плоскости — и остаются всё тем же невычисленным произведением неизвестных богословских сумм. Даже несмотря на то, что сороков этих куда меньше, чем мог бы ожидать всякий умеющий умножать. Мы, однако, умножать не любим, приуменьшать не желаем – и вообще считать не приучены. Календари у нас заврались, а часы спешат изойти песком и раскатиться колесиками по верстам и весям.
    Измерять время хорошо там, где пространство наперечет; в дальних краях и календари точнее, и часовые механизмы затейливее. Однако именно оттуда к нам приезжают те, кому любые куранты — что артиллерийская мишень. Целей же у нас во все времена и других хватало — как и самозваных целителей да самоучек-часовщиков. Плохо было только со временем — оно стало сначала историческим, затем трудным, переходным, героическим, а потом уж и вовсе декретным. Вот и пришлось всё делать здесь и сейчас; мы до сих пор здесь — и легко обходимся без часов.
    Зато с вечностью вроде бы дело почти заладилось — но ее поторопились объявить эпохой. А тут еще затеяли стягивать пятилетки в четыре года, отменять недели, приближать светлое будущее и изживать постылое прошлое. Часовая стрелка уверенно догнала и перегнала минутную, а история застыла лет на десять — без права переписки поспешно смятых страниц.
    За Сулой и Сеймом съели последних коней, уцелевших в дни наполеоновского нашествия. Двунадесять языков замолкли вместе с колокольным звоном, а хорошее отношение к лошадям слизал шершавый язык плаката. Клячу истории все-таки загнали — в тот угол, где под копытами тщетно звенят вымощенные будильниками виртуальные пространства, имитирующие новые горизонты и неизведанные дали. Кошмарный сон за минуту до пробуждения оплыл пластилиновыми циферблатами, и уже никакой Дали не спасет, даже если он Сальвадор.
    Время отказалось ходить посолонь и отправилось совсем в другую сторону — должно быть, на вечное поселение. Часовые пояса завязались узлами зон, а минутам с секундами только и осталось, что надеяться на условно-досрочное освобождение.
    Срок, кажется, уже вышел, и его ни промотать, ни скостить. Время костенеет, пространство цепенеет, гири механизмов маячат призраками цепных реакций. И только за самый край горизонта еще упрямо цепляются сорок сороков пирамид.

     

    © Copyright: А.Головатенко, 2002
    Свидетельство о публикации №102122300734

    4
  4. Анатолий ГОЛОВАТЕНКО

    Прикладная ихтиология

    Рисунки Вики Тимофеевой

    Москва
    2002

    Сюда надо бы заверстать библиографическую карточку
    (скопировать с. 2 из “Дуоли”)

    Современная наука насчитывает свыше 50 видов нототений, относящихся к отряду окунеообразных. Сейчас почти все нототении обитают в северных (арктических и субарктических) морях. Не исключено, однако, что в прошлом нототении были распространены и в более тёплых водах. На это косвенно указывает одна из возможных этимологий слова (notos по-гречески — юг)…
    Существует древнее предание о том, что средиземноморские нототении обладали чрезвычайно разнообразными плавниками, форма которых подсказала древним финикийским мореходам-рыбакам начертание некоторых букв консонантного письма.
    Евгений Карпенко. «Окуни в природе и в неволе»

    Тень, тень, пототень,
    Выше города плетень.
    Русская прибаутка

    В Вавилоне, Финикии, Ассирии и Китае рыба была символом духовной плодотворности. Позднее стала символом углубленной внутренней жизни, скрывающейся под поверхностью вещей…
    Рыбы таинственны и не от мира сего, сновидицы и искательницы неизвестного.
    Энциклопедия символов, знаков, эмблем (1999)

    Ночью темень, ночью тишь.
    Рыбка, рыбка, где ты спишь?
    Ирина Токмакова

    Я снова лежу в реке и жду рыбу.
    Николай Фробениус.
    «Лакей маркиза де Сада, или Каталог Латура»

    ***

    Я не знаю, где живут нототении.
    В глубине? В голубином помёте?
    Рыбы это – иль так, средостение
    подмокающих в долгом полёте
    старых нот и поющих рыб?
    Вдруг лишь сон и обрыв проводов?
    Это, видимо, Оле Лукойе,
    чуть плешив, поучителен, вдов,
    чёрным зонтиком нас накрыл.
    Или, может быть, Стэнли Коэн,
    биохимик и лауреат,
    соскоблил эпидермис в споре
    и, презрев газават-шариат,
    поселил нототений в море,
    что полощется близ святынь?
    Там молитвы, ловитвы, посты,
    средиземное твердостение
    разделяет иврит и латынь…
    Улыбается нототения,
    видно, слишком вопросы просты.
    Улыбается нототения —
    и линует, линует листы.

    ***

    Говорят, близ города Натании
    и почти в виду Святой земли
    обитали странные создания:
    не акулы, не морские кобели —
    просто рыбы, рыбы нототении,
    не из самых промысловых рыб.
    Чешую вплетая их в растения,
    финикийцы ткали дивные ковры.
    Промысел был так себе. Диковина
    не прельщала мимоезжий люд,
    и, отведав всяких местных блюд,
    до икоты или до оскомины,
    сделав всем по чину подношения,
    забывал купец о нототениях.
    Слуги брали длинные дреколины,
    караван пускался в дальний путь —
    торговать каменьями и кедром,
    уточняя заодно, где врали геометры,
    где историки присочинили что-нибудь.
    Множились оазисы поветрий,
    присказки, побасенки, молва,
    вырастали из песка поверья,
    птицы в раж входили и теряли перья…
    В море ж нет миражей — только острова.

    ***

    Малознакомые мне нототении
    не знают, что они — просто улов,
    отличаются примерным поведением
    и тщательно берегут могилы предков,
    каждую снабжая камешком-меткой,
    а в музеях выставляют антикварную рухлядь,
    пригодную для изготовления слов
    (музеи на дне встречаются редко).
    Счищена ржавчина с печатных машинок,
    водостойкие принтеры до сих пор не протухли,
    даже картриджи не набухли,
    а в телефонных трубках нет песчинок,
    только исправно дрожит мембрана.
    Вход в музей — невозбранный.

    Компьютерных дикарей вид скользящей каретки
    приводит в первобытное смятение.
    Если б они не были в водолазных шлемах,
    то охотно сняли бы шляпы да беретки
    и перестали спорить о темах и ремах.

    Вот такие они, нототении.

    ***

    Было много разных нототений,
    в том числе любивших купнопенье.
    но особо уважали тех из них,
    что причастны к музыкальной лиге.
    Их дрожащий хвостовой плавник
    составляли параллели-иглы,
    общим счетом ровно пять —
    не умножить, но и не отнять.
    Рыбы безо всякого стеснения
    расправляли эти плавники,
    на которых, как на поле сорняки,
    прорастали точки и крюки.

    Именно таким вот нототениям,
    склонным к полусонным наблюдениям,
    поручалась важная работа —
    вовремя гасить плавильный тигель,
    из которого выскальзывала нота —
    звук — не звук, наверно, просто знак.
    Если ж не поспеть — не нота, слово nihil.
    Скоро люди подсмотрели, что и как,
    и своё мензурное письмо
    заменили рыбьим нотным станом.
    Осуждать двуногих мы не станем;
    слово стан понравилось на суше.
    Люди думали, что это они сами
    догадались: стройный стан, прокатный стан,
    стан воинов…
    Имеющие уши
    научились карими глазами
    музыку читать с графлёного листа.
    Нота, как безвинный арестант,
    прочно вписывалась в пять прямых линеек
    оставляя, впрочем, несколько лазеек
    звукам, и умелый музыкант
    извлекал из лютен да органов
    рыбью немоту и гаммы птичьих гамов.

    ***

    Нототении — хранительницы нот,
    утешительницы в мелкой беде
    любят тень и живут в воде,
    что почище всех наших вод.
    Был бы рыбьей летописи хоть какой извод, —
    а так можно извести невинных…
    Нототения, отдай нам половину
    тех значков, которыми ты метишь звук.

    Рыба только молча усмехается, не хватает чужие крючки
    и не верит ни в синтез искусств и наук,
    ни в прогресс, ни в порочный круг.
    Плавниками чертит линии по песку.
    Рыбари тупо смотрят на эти значки,
    музыканты надели очки.
    Непониманием дёргаются десятки скул.
    Сети безнадёжно спутаны. Рыболовы впадают в тоску.

    Лишь один ныряльщик совсем не сник.
    Он не слушал сплетен, не читал и книг.
    Плюх-бултых — прямо в волны,
    нототению ловко поймал за плавник.
    Рыбари разнадеялись, завели тут же невод.
    Нототении хамство выносят без гнева.
    Невод вскоре был почти что полный.
    Рыболовы потянули верёвки-тенета.
    Будет, чай, на ужин уха,
    вроде нет тут большого греха,
    зато завтра покатит монета.
    Маловеры говорили: нототений здесь нет-де.
    То-то рыбы спляшут на сковороде.

    Промысел оказался не то чтоб доходен —
    кропотлив, но на первых порах пригоден.

    ***

    Промысел, однако, был похлеще,
    чем торговля полуснулыми лещами.
    Надо было залатать десяток трещин
    между звуками, молчаньем и вещаньем.

    Началось всё с появленья Мага
    на задрипанной скрипучей колымаге,
    в драной мантии и с жёлтым левым глазом.
    Въехал он не в главные ворота,
    а проник широким лазом —
    след недавних битв с неведомым врагом.
    Спешился, поддал булыжник сапогом
    и прополз на четвереньках под стеной,
    проверяя путь клюкою костяной.

    На глаза попались два урода,
    два убогих неопрятных братца;
    бестолково объяснили, как добраться:
    мимо полусгнивших терм, вдоль огородов,
    статую Кибелы лучше обойти,
    и не след ходить у окон старца,
    что содержит здесь дрянной трактир,
    выдает — за мзду — очки из кварца
    для любителей игры заморской — дартса —
    и устроил при таверне тир.
    Пользуется он славой нехорошей:
    Выжига, пролаза из пролаз…
    «Он-то мне и нужен, — маг плеснул в ладоши,
    на бродяг наставил строгий жёлтый глаз. —
    На Востоке и кабак ориентир».
    «А скажите, братцы, где у вас сортир?»
    (Раньше, чем Державину, и в иных державах
    людям приходил на ум такой вопрос.)
    «Где? Везде! — ответил нищий,
    тот, что был уродом грустно-моложавым. —
    За колонну спрячься — кто тебя там сыщет?»
    Старый же урод, что лохмами порос,
    глубоко вздохнул, кивнул всем головой:
    хоть и дрянь, мол, город, всё же свой.

    Маги, приходя в большие города,
    чаще шли к архонтам и иным владыкам —
    рассказать о виденном в дороге,
    бородами жидкими потыкать
    в разные вельможные пороги,
    а потом — кривляться на торгах:
    змей глотать, попыхивать огнём,
    оборачиваться кошкой или пнём.
    Этот же был очень странный Маг.

    Маг отправился в трактир, на кухню.
    Потолок так прогорел, что вот-вот рухнет,
    дом — не дом, не то шатёр, не то костёл.
    Посреди очаг, над ним котёл,
    вдоль стены — дощатый грязный стол,
    рыб на нём — наверное, штук сто.
    Трое полуголых поварят
    с рыб полуживых счищали чешую
    и всё то, что даже кошки не жуют.
    Мусор же бросали просто на пол.
    Маг принюхался, присел — так говорят,
    принялся перебирать хвосты да плавники.
    Поднялся и молвил: «Говнюки!
    Сварим мы уху поинтересней.
    Уж не знаю, будет ли она полезней».

    Прибежал хозяин, на ходу скрепляя тогу
    (брюхо до колен, седая борода).
    С магом не поспоришь. Маг — почти всегда —
    вестник всех богов. А может быть, и Бога.

    Маг распоряжался: «Уксус, киноварь, вино,
    змеиный яд. Сварится — приправить беленой.
    С полу собирать одни лишь плавники —
    ими нототения умеет на песке
    сочинять назло селёдке и треске
    эпиграммы, сказки, дневники.
    В каждом — многие десятки букв…
    Ах ты, скользко. Я сломал каблук».

    У хозяина нашлась какая-то парча —
    не сидеть же Магу на полу.
    Маг брезгливо расстелил в углу
    не совсем достиранную ткань,
    пробурчал: «Какая дрянь и рвань» —
    и усевшись, продолжал ворчать.

    Он сказал: «Все рыбы нототении
    разной формы, образа и звука.
    Есть округло-добрые, встречаются и злюки.
    Соберите в чане сходные сплетения,
    разложите по отдельным кучкам».
    Оказалось больше трёх десятков
    кучек-горок странных закорючек.

    Что-то Маг оставил про запас
    и велел прислать гонцов толковых.
    Вскорости явился некий козопас
    (говорил он на пяти наречьях,
    был брюзглив и всем всегда перечил);
    через полчаса пришел и овый,
    весь пропахший молоком и сыром.
    (хвастался, что видел крышу мира).
    Маг отсыпал каждому по горсти
    нототеньих плавников, и одного гонца,
    что нудил о козах без конца,
    он отправил к персам в гости
    и к мидянам, прямо на восток, —
    может быть, найдётся закуток,
    где научатся крючки писать-царапать.
    А второму повелел спешить на запад,
    в те моря, где эллины-этруски
    трут о камни грязные хитоны
    (прочие совсем уж дики автохтоны),
    где проливы многочисленны, но узки.

    Повар слушал Мага, приоткрывши рот.
    Видит, дело обретает странный оборот,
    думает: «Игра тут, что ль, какая —
    ну, как в бабки или в свайку?
    Или Маг расскажет майсу-байку?»
    Осмелел, и сдержанно икая,
    вежливо спросил: «А как играть-то будем?» —
    «Будем: долго, нудно, вяло, плохо, зло,
    хоть, как видите, набор значков нескуден.
    Напридумываем пустозвонных слов,
    всё запишем на камнях, на глине,
    на пергаменте, на рисовой бумаге,
    в толстых кодексах и свитках длинных.
    Может быть, средь игроков найдутся маги,
    что сумеют сделать всю игру.
    Я, возможно, ошибаюсь, но не вру».

    Маг закончил, встал, расправил плечи,
    буркнул, что слова и лечат, и калечат,
    избавляют от ума и от оков,
    чуть примолк и, указав на груды плавников,
    произнёс, уныл и деловит:
    «Это вам подарок. Алфавит».

    ***

    Нототении терпеливы.
    Им не в тягость дождаться прилива,
    подобраться поближе к городу
    и смотреть, как читают люди
    теребя свои сальные бороды
    или мочки припухших ушей.
    Рядом, на позолоченном блюде, —
    то инжир, то киш-миш и шербет.
    Всё мусолят страницы пальцами.
    Липко. Тошно. Их гнать бы взашей,
    им цикуты бы — не цукатов,
    неча в книгу бессмысленно пялиться,
    раз обет — всё равно что обед,
    а восходы не краше закатов…

    Ладно, пусть их читают — не чтут.
    Нототении незлобивы.
    Они смотрят, молчат — до отлива
    они здесь. И всегда — тут как тут.

    ***

    Нототения — скромная рыба.
    Ей воды бы для жабр, да икры бы —
    любоваться растущим потомством,
    умиляться б скользящим малькам.
    Еще нужно покрасить в тон ствол
    водорослого псевдодерева,
    да ещё звуковым комкам
    придать форму невзрачного шара.
    Слышен треск водяного пожара,
    виден плеск перепуганных рыб,
    но бояться пожалуй что нечего:
    можно выплыть из топкой норы.
    Это всё не всерьёз. Отмечено,
    что эффектные страшные звуки —
    это просто для пущей науки,
    просто часть быстросмывного текста,
    что рисует, шутя, нототения
    по прибрежным и донным пескам.
    Развлекается также и пением
    (шлягер — «Пуганая треска»),
    составлением писем протеста
    и замесом планктонного теста.

    Нототения — рыба негрустная,
    и, конечно, почти негрузная,
    но печалится о плавниках,
    что двуногие, злые оболтусы
    (вправду ж ходят на двух ногах),
    неопрятные все и толстые,
    сухопутные злые твари,
    в колдовском кипятили отваре.
    Был огонь, и порыв, и накал,
    но никто так и не проникал
    дальше бронзовых стенок котла.
    Вот и вышли всё войны и свары,
    города и деревни — дотла,
    партизаны, маки, косовары…
    Люди любят лишь плюшевых мишек
    да своих кривоногих детишек,
    а на рыб им совсем наплевать.
    Из их букв не сплелись те слова,
    чтоб умирить иль хоть утишить
    мелкокозненных рыболовов,
    китобоев тупоголовых,
    что грозят гарпуном или неводом.
    Люди пишут — уж эка невидаль.
    Письмена — до электроската,
    шторм омоет обрывки книг…
    Но хотелось бы дальше от них.

    В море много глубоких впадин,
    чтоб укрыться от этих гадин,
    но надёжными тёплыми хлябями
    можно лучше себя оберечь.
    …Угорь с горя уж начал речь:
    «В море нет еще той астролябии,
    чтоб считала углы под водой…»
    Стало ясно, что речь будет долгой.
    Лещ потряс накладной бородой,
    от волнения дымчато-волглой,
    но тут слово взяла селёдка,
    унаследовавшая от прабабки
    запасную — для крика — глотку,
    две зелёные склизлые тапки
    и способность пищать и вещать,
    но всё больше о скучных вещах:
    «Нам негоже держаться врозь.
    Если Землю пророем насквозь,
    попадём в Океан антиподов.
    Нет невзгод там, ни непогоды,
    нет и криков Подальше забрось,
    ни дурацких удилищ с крючками,
    нет стеклянных узилищ для рыб.
    Серебрянкой окрашен тот мир,
    и акула там — главный кумир,
    и в кумирнях жгут тонны газет,
    а первейшая буква там — zed».

    Нототения — рыба пугливая,
    и готова копать ли, грузить,
    хоть треску увенчать оливами —
    тут посмела слегка возразить:
    «Да, заманчивая программа,
    но ведь долго же рыть нам яму.
    Мы не знаем, как там с приливами,
    в антиподских далёких морях.
    Вдруг вода там окажется пресная,
    акватория — слишком тесная?
    Вдруг там кризис иль вовсе крах?»

    Нототению освистали
    на десяток морских ладов.
    Даже ёрш, хоть и стар и вдов,
    попытался достать свой свисток.
    Обустроили водосток.
    Всем раздали потвёрже кристаллы
    и кусочки проржавленной стали,
    чтобы было чем камень крошить.
    Глина мнётся, базальт трещит.

    Нототении, рыбы послушные
    по признанью касаток, невредные,
    стали вместе со всеми копать,
    у селёдки дежурить в передней.
    Водокопам носили кушанья,
    рыб помельче и прочих рачков.
    а потом — всё бочком да бочком:
    время, мол, и мальков искупать.

    ***

    Шли недели, и яма всё глубже,
    надо б стенки ее укрепить.
    Тут потребна акула-молот,
    но мерзавка, ссылаясь на голод
    и на происки злопыхателей
    съела сразу с десяток копателей,
    а работать не захотела.
    Долго били акулу шпателем…
    Стало ясно: разладилось дело.
    На совете трески и селёдки
    порешили: копать направо,
    несогласных — за хвост и в колодки —
    мера действенная и простая.
    Косяки, популяции, стаи,
    бесчешуйчатые оравы,
    что совсем уж глядели кисло,
    стали внаглую плавать по Стиксу
    и Хароново дёргать весло.
    А потом — вкривь и вкось понесло.

    Подкопали большой материк
    (люди звали его Атлантидой).
    Суша рухнула прямо в яму:
    волны, ветер, и шторм, и крик.
    Бог на рыб затаил обиду
    и велел им с тех пор молчать,
    в знак чего приложил печать
    к океанам, морям, озёрам.
    Огребли же тут рыбы позору.

    ***

    Люди — строители Башни — остались вполне здоровы.
    Это морские коровы остались совсем без крова.
    Белл с Эдисоном за море ловко стащили провод.
    Рыбы, уже немые, слегка любопытствовали:
    и откуда такая неистовость?
    И о чем собираются говорить?
    Как гороховый суп для шутов варить?
    О болезнях тётушки? О сезонах, фасонах, модах?
    Где провести каникулы — в горах, то ль на тёплых водах?
    О видах на овёс и бамбук — раскуривая чубук?
    Никто не беседует о смысле букв.

    Но scriptum случится post.
    Сейчас же пока —nota bene
    для любителей поебени,
    для праправнуков, прочих внуков,
    и для всех, кто рождественский пост
    приурочивает к хануке.

    Сердобольные бабки начнут понукать потомков,
    пугать посохом их и котомкой.
    Надо, мол, чаще Тору читать.
    В крайнем случае — сгодится Коран.
    Нужно гордиться следами ран
    и в боях не бросать щита.
    Ну, а безмолвие рыб — нашим проповедям не чета.

    ***

    Карл Линней смотрел на мир через лупу:
    для классификации очень удобно — приятно для нототений,
    которые для смеху записались в царство растений,
    но так и не поняли, кто у них царь.
    получилось довольно глупо,
    но теперь уж, базарь — не базарь,
    вместо садков — сады.
    В лейках, конечно, маловато воды,
    зато охранять нототений приставлен был лучший псарь.

    Автор «Системы видов», упомянутый Линней,
    чуть не спутал нототений с актиниями,
    которые и впрямь известные домоседки,
    хоть бывают и многих рыб длинней.
    Швед искал подтверждений «Философии ботаники» в тине.
    Лягушки остались довольны, а оппоненты — язвительно-едки.

    Сирано Бержерак отправил бы рыб на Луну;
    император Павел построил бы щук во фрунт,
    а нототений держал бы в плену;
    Садовники заказали бы лучший грунт;
    Пеленой прикрыл бы аквариум доктор Агриппа…
    Было бы мало толку, но много хрипа.

    Вот почему рыбы не любят систему,
    какой бы она ни была.
    Чёрную акулу не отмоешь добела —
    только сводит скулы от попаданья не в тему.

    Теперь обещанный P.S. — не для рептилий.
    Жаль напрасно потраченных усилий:
    ведь никто из упомянутых гениев
    так и не объяснил: где живет нототения?

    ***

    И еще — P.P.S. Не для риторики,
    не для праздных соавторов мифов,
    и не для тех, кто слывёт историком
    при дворе тринадцатого халифа.

    Вавилонское ямокопание завершилось молчанием рыб,
    Авиньонское папопленение — костром Иоанна Гуса.
    только крабам побоку подводный обрыв.
    Даже зная все ноты, не враз сыграешь на гуслях.
    Из разбитой чернильницы Мартина Лютера
    растеклись на полмира обозы Густава Адольфа Вазы
    и другие осколки-обузы.
    Вместо рыбных лабазов — военно-морские базы,
    проповедников заменили тьюторы,
    а отшельников — Робинзон Крузо.

    Потомки лангобардов по-прежнему открывают банки,
    барды консервируют слова и закручивают в банки мотив.
    Крестовые походы привели в Вифлеем танки.
    Одна стена Храма — это всё-таки паллиатив.

    Надпись «IXTIOS» над греческой рыбной лавкой
    напоминает о вечном Пандорином коробе.
    Каково расколоучителям было молчать в отсыревшем
    порубе?
    Но о чём говорить с ухмыляющимися под камилавкой?

    …Интересно, скучают ли рыбы?

    Апрель 2002 г.

     

    © Copyright: А.Головатенко, 2002
    Свидетельство о публикации №102122300716

    4

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *