Суфлёр Или Хранитель памяти.

         57f60b046bf593b48ee31ac6c855e0cd-7-350x336

——————————————————————————————————————

 

               Монопьеса.

 

 

Перед нами комната в старом доме. Все стены завешаны потёртыми от времени театральными афишами, старыми фотографиями. За столом сидит пожилой человек, курит. Сзади, как бы отражается большой экран, на который проецируется луч от слайдоскопа. Человек включает музыку, микширует звук. Ставит первый слайд. Театр, затем лица в гриме, сцены из спектаклей. Человек настраивает бабинный магнитофон. Убирает музыку, подключает старомодный, чудом сохранившийся микрофон.

 

Человек – Раз. Раз, два. Проба. ( откашлялся, налил что- то в стакан, выпил.) Вот и всё.  Это они так считают. Закономерный итог. И  всё таки, несмотря ни на что, я отвечу им нет. Дом ветеранов сцены, по большому счёту, всё тот же приют. А мой приют здесь. В этом доме, среди этих пожелтевших афиш. А одиночество?  Я к нему привык. Давно. И, если честно, мне в нём даже комфортно. Да и какое одиночество среди памяти и ( берёт в руки собачий ошейник) теперь у меня есть пёс, а с ним туда не возьмут. А афиши, сценарии, фото.? Обещают  создать музей, но…хотя, наверное сами в это верят или пытаются уговорить меня. Но, в наше время, кому это надо? Я ведь понимаю, я всё понимаю. Нет, я пожалуй уже твёрдо откажусь и пусть меня простят за этакую неблагодарность. Я сомневался, много, всегда и во всём, но не в этот раз. Так как пару дней назад. Впрочем те, кто прослушает, когда- не будь, потом, не осудят меня и не примут эту запись за тщеславие. А впрочем…

( включает  запись. На экране слайды вечернего города, сменяются по ходу рассказа героя,.)

 

 . Редкие прохожие спешили в свои уютные и не очень квартиры, а я не спешил. Дома меня никто не ждал. Даже собаку, и ту, я не решался завести, не то, что семью.  Просто не думал об этом. Продолжая жить в своих, уже никогда не осуществимых мечтах. Я шёл на встречу. Раз в году. Всегда в это малолюдное время. Вот уже ряд лет  шёл туда, где осталась моя любовь, боль, пролетевшее так стремительно время несбывшихся надежд. И всё же, несмотря ни на что — счастья. Оно ведь у каждого своё. Своё.

Через какое – то время я подошёл к огороженному прогнутой металлической сеткой участку, за которым угадывались при свете яркой луны мрачноватые развалины некой постройки. Осторожно, стараясь не порвать пальто об острые выступы, пролез во внутрь, через давно никем не залатанный лаз, пошёл по битому кирпичу и строительному мусору ,  .

-Какая круглая луна,   .- Говорят, что к проблемам. Впрочем, какие уже проблемы могут  меня ожидать? Нет уже для меня таких проблем. Уже нет.

Шарахнулась в сторону с шипением , сверкнув жёлтым глазом облезлая кошка. С грохотом прокатилась рядом консервная банка.

Ну вот, кажется, и пришёл.  Я, подтащил пустой пластиковый ящик.  Ну да, этот слайд я сделал раньше, но именно так и выглядело это место и в этот вечер. На кабельную катушку, как на стол, выставил из потрёпанного старомодного портфеля бутылку недорогой водки, пакетик с припасёнными бутербродами, пачку крепких сигарет. Неторопливо, словно выполняя только мне известный   ритуал.- Да, это примерно то место. Точнее, уже не возможно определить. Впрочем, это и не так важно. Тут родилось и разрушилось  хрупкое, такое иллюзорное, но до боли чарующее чувство сопричастности.

Откупорил бутылку. Налил в чисто протёртый стакан немного водки, на четыре стороны плеснул её, затем налил и для себя. Выпил. Закурив, задумчиво опустился на ящик и, как будто увидел что – то там, за темнотой, открывшееся только моей памяти.

 

Человек остановил запись. Задумчиво прошёлся по комнате. Выбрал старый диск из массы таких-  же. Бережно провёл рукой по старой афише.  Раздался телефонный звонок.

 

Человек- Алло. Да, добрый . Из фонда? Да, я оставлю для вас литовские пьесы. Да, есть авторские экземпляры. Да, договорились, придёте посмотреть и что? Как отцифровать? А, ну, вам виднее. До встречи. ( поставил пластинку, сделав , чтобы не мешать записи, тихий фон, опять включил запись.)

 

Человек — И вот моя цепкая память, словно из миражной дымки возвела перед взором здание театра, которое так долго находилось на этом заброшенном несколько лет участке.

 

 Приговор был окончательным. Реставрации не подлежит. Страшное слово. В котором ощущается слепой рок. Безжалостный приговор судьбы. А я видел, видел  картины, казалось навсегда покинувшие это сакральное для меня место, где смешалось всё;- высокое с низким. Взлёт духа и мелочные интриги. Но, это была жизнь. Живая, ежесекундная. Жизнь, отданная мрачноватому помпезному холлу, старым пожелтевшим афишам, не выветрившемуся  запаху столь много повидавших  портьер и кулис. Грима и всего того, что ощущаешь только здесь и больше нигде.

  Глубоко вздохнул ноздрями воздух, будто пытался уловить ускользающий запах памяти. – Вон, примерно там, находилась сцена, а рядом и моя « ракушка». Суфлёрская будка. Сейчас такие найдёшь разве что в глухой, отдалённой провинции. А ведь раньше… меня  с иронией называли « кротом сцены».  Нет, это не обижало. Совсем. Честное слово. Я даже  гордился своей маленькой будочкой, где казалось, что именно я, был невидимым центром сцены. О, я наизусть знал все роли. И мужские, и женские. Мог бы, казалось заменить на сцене любого. Так тогда по крайней мере казалось и грезилось по ночам. Нет, я не подсказывал текст. Я- дирижировал и… театр вибрировал , дышал, отвечал мне непередаваемым  чувством интимного соприкосновения к творчеству. Я, жил только им, этим чарующим и безжалостным демоном, по имени ТЕАТР. И, возможно, это грех, подчинил ему всего себя, без остатка, Свою жизнь, своё время и даже, вот и семью не завёл, так как,  словно одержимый,  существовал только тогда, когда занимал своё место под сценой, когда зажигались неспешно софиты и рампа, когда доносился пробегающий по залу шелест голосов зрителей и гас в зале свет, предвещая очередное чудо. Чудо, которое не становилось привычно обыденным от спектакля к спектаклю. О нет, я не  отбывал положенные часы, как некоторые, чего греха таить, актёры, Чтобы быстрее заняться своими, такими далёкими от театра делами. Увы, я это видел, и тогда так обидно и тоскливо становилось  душе, словно предавали меня самого. Так, невзначай, даже не думая об этом. Хотя, были и другие, те, кто несмотря на годы и казалось навсегда закреплённые реплики и мизансцены каждый раз вносил новое, живое. И тогда воскрешал театр, сею секунду, миг, вознесённый талантом и болью, без которой актёр становится лишь говорящим манекеном, без проживания, это лишь более или менее удачная пародия на человека, не более. А ведь он, демон театра требует — более, всю твою душу. Страшный наркотик сцены, всецело поглощающий тебя и не прощающий пренебрежение к себе. А для меня, я это  никогда раньше не говорил, но скажу, как на исповеди, театр был алтарём, греховным возможно культом, в котором человек, растворялся без остатка и сомнения. Болезнь, от которой не ждёшь выздоровления.

 

Белесая луна, нависая над памятью,  безжалостно освещала заброшенность и убогие руины. Кощунственно высвечивая ржавые балки и кирпичную унылость былого.

 

 

А память, уж такое  её свойство,  уже переносит меня в детство. Так ярко и отчётливо. И не важно, что это перевёрнутый мир образов, звуков, воспоминаний. Где несмотря ни на что…Несмотря, ты всё же счастлив. Наверное. Всё ещё счастлив. Хотя и там, в мире иллюзий ложь заменяет правду. И, наоборот. Но есть особый, только твой мир, где по закону жанра добро должно побеждать, непременно. И, я вошёл в своё зазеркалье. Это произошло  тогда, когда по радио и в газетах всей страны гремело ублюдочное « дело врачей». Я отчётливо увидел себя семилетним, в длинном коридоре нашей коммунальной квартиры, когда забирали отца. Не самого известного хирурга, но с « говорящей» фамилией. Полумрак, тусклую « общественную» лампочку, скорченные тени на стенах. Признаюсь, хотя пытался отгонять от себя эти воспоминания, но уже не в первый  раз видел, как со стороны, эту назойливо возвращающуюся картину. Свою серую с чёрным воротничком пижаму и самого себя испуганно прижавшегося к тяжёлому чёрному комоду. Что отражалось в моих, я наблюдал самого себя как бы со стороны, широко распахнутых глазах, наблюдающих за несвойственной и оттого ещё более зловещей суетой, ворвавшейся в  до этого, мой безоблачный детский мир? Мир, который в эти мгновения менялся для меня на всегда. Я ещё не понимал, что передо мной открыло свои врата зазеркалье. Я молчал, не проронил ни звука и не слезинки. И только, мне уже не стыдно в этом сознаться,  предательская лужица у  ног была красноречивее любых криков и слёз.

 

Человек опять остановил запись. Подошёл к окну. Молча с минуту смотрел в темноту улицы, что- то, возможно, пытаясь увидеть там. Может быть  своё ближайшее будущее, которое так навязчиво требовало изменения его привычного жизненного ритма? Затем решительно вернулся к магнитофону и продолжил запись.

 

-Театр. У каждого он свой, где один жанр в течении времени сменяется другим. Репертуар жизни многообразен и приходится играть не выбирая роли, а  принимать распределение свыше, как  свою судьбу. Вот она и свершилась — судьба.  Она уверенно привела меня в суфлёрскую будку, где я стал составной частью той великой иллюзии, которая  зовётся театром. И где высшая задача всех его соучастников проживать жизнь своих героев, а не подражать нелепым и не жизненным штампам кому- либо в угоду. Только личность и накопленная ей боль, вот та кровь и нерв, которые создают то, что называется искусством. Жаль, что понимания этого всё меньше за поверхностностью и приблизительностью. И всё меньше тех, для которых служение театру не пустой звук, а сам воздух. Живой, наполненный энергией творчества. Но, что об этом? Я ведь всего лишь – суфлёр. Хоть и впитал в себя всю возможную драматургию и, надо признать, что та школа, которую я впитывал из своего укрытия, те режиссёры и актёры, что прошли надо мной за долгую суфлёрскую жизнь, научили не только разбираться в тонкостях постановочного искусства, но и понимать, казалось, саму природу и тайну театра. Частицей которого стал и я. Даже все списанные на утилизацию « литовские»  пьесы и сценарии в бумажных, потрёпанных и зачитанных переплётах я уносил домой. Я не мог совершая кощунство, выбросить их как ненужный хлам. В моей небольшой квартирке, пыльными стопами лежали получившие второй шанс на жизнь, давно отыгранные пьесы. К которым  с религиозным трепетом относился, как к живым.

Так бы и продолжалось. Размеренно. Но сначала ( ох, уж, эти модные тенденции) отказались от суфлёрских будок, а затем и пенсионный возраст подкрался предательски, как из- за пыльных кулис. Но я приходил, часто, в театр, садился где – то в тени галёрки и…  жизнь продолжалась, пусть и лишённая полного, настоящего воздуха своей нужности ЕМУ, идолу театра. Вот и финал. Для иных всего лишь антракт, а для меня, опустился  так долго не опускаемый занавес.

Человек опять прервал запись. Набил табаком прокуренную трубку закурил, собирая мысли. Включил запись.

 

И вот я там, на том самом месте.

Налив в стакан   водки,   ещё с минуту с тоской смотрел в стакан, затем залпом осушил его до дна. Что- то холодное прикоснулось к моей руке. Резко одёрнув ладонь, я увидел невесть откуда взявшегося лохматого, лопоухого щенка. Видимо запах съестного и малолетняя глупость , ему было не более месяца, притупили в нём осторожность и страх опасности.

-Боже, ты то здесь откуда?,- вздохнул я и отломив кусок бутерброда с варёной колбасой протянул собаке.  Щенок с жадностью заглотил нежданное угощение. –Вот и встретились два одиночества. Как в песне. И тебя все бросили. Но ты ещё не понимаешь своей ненужности. И тут мне в голову пришла абсурдная казалось бы мысль, никогда до этого не приходившая  в голову. – А может это он, театр, посылает мне знак утешения в этом крохотном, живом существе, сведя нас именно здесь, сегодня, сейчас. Посылая мне шанс и награду, заботу и избавление от одиночества. А щенок радостно виляя хвостом доедал новый кусок бутерброда. – Знаешь что, — обратился я к собаке, — а давай жить вместе? Согласен? И имя я тебе дам. Как же тебя назвать? Ты ведь как ни как театральный пёс. А давай я назову тебя — Шекспир. Не возражаешь?

Щенок может быть и возразил, хотя Шекспир всё же не хуже банального Шарик или Дружок.

 

А тени театра, казалось улыбнулись, или это померещилось после выпитой водки, как знать.  Но эти развалины уже не казались такими мрачными, в них появилась если и не хрупкая надежда, то… Трудно сказать, но что – то наверняка изменилось. Я это чувствовал. Я всегда тонко чувствовал вибрирующую вокруг меня атмосферу. Тяжело вздохнув, аккуратно сложил в пакет пустую бутылку, смёл крошки. Затем достал из недр потёртого портфеля свечу, закрепил её на импровизированном столе. Зажёг. Поднял доверчивого щенка до уровня глаз.

-Вот так, Шекспир. Трагедия и комедия жизни. Но ведь наш с тобой спектакль ещё не окончен. Несмотря ни на что, не окончен. Поместил животное за борт широкого пальто и тот смиренно прижался к моему тёплому телу. Надвинув поглубже шляпу и подхватив полегчавший портфель ещё раз обвёл взглядом искорёженное пространство былого. Неторопливо, чуть пошатываясь пошёл обратно к лазу из своего зазеркалья. И что- то вокруг  неумолимо изменилось, даже ветер притих.

 

Звонок опять прервал запись. Человек решительно подошёл к телефону.

— Да. Я? Вы знаете, я всё же вынужден отказаться. Благодарю вас за заботу. Да, понимаю, как не просто было всё решить, но, простите меня. Да и я теперь не один. Извините. Да, конечно. Будем на связи, но я никуда не перееду. Извините.

 

Кладёт трубку.

 

 

— Что же ( крутит в руке собачий поводок) Ну как, как я оставлю всё это? Я ведь последний хранитель памяти. Нет, господа. Да и Шекспира туда не возьмут. А что я теперь без него? Спектакль продолжается. А пока просто опускается занавес. Антракт, не более того

 Ну, а если Шекспир где- то споткнётся на реплике  нашей новой личной пьесы, то я подскажу. Я ведь суфлёр. Мне ошибаться нельзя. Чтобы не происходило на такой зыбкой, но светлой и всепоглощающей тропе творчества.

 

Свет приглушаясь скользит по лицу героя, столу, по старым афишам и фото и растворяется где то там, за окном  среди россыпи появившихся звёзд и лунного света.

 

 

                               КОНЕЦ.

(Visited 33 times, 1 visits today)
4

Автор публикации

не в сети 4 дня

YURA27359

5 882
автор
flagИзраиль. Город: Ариэль
59 лет
День рождения: 27 Марта 1959
Комментарии: 1025Публикации: 432Регистрация: 28-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный комментатор
  • Активный автор
  • Почётный Литературовец

4 комментария к “Суфлёр Или Хранитель памяти.”

  1. Очень трогательное повествование истинного театрала! Когда личное — второстепенно, а работа — дело всей жизни, подобные трагедии неизбежны! Хотя,  если вдохнуть чуть-чуть оптимизма!…

    0
    1. Спасибо большое, за ваше восприятие.А оптимизм уже в том, что человек верит в незыблемость того, чему посвятил жизнь и есть надежда, что это всё не канет в пустоту. Масюсенькая, но всё же есть. Впрочем в реалии, увы, оптимизма не так уж много в нашей реальной жизни. Он лишь в нас самих. Видеть грязь, но по ней идти к свету. Спасибо большое.

      2

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *