И о цензуре

15101

пьеса-фантазия

в двух актах

 

        ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

Суворин Алексей Сергеевич – литератор, редактор журнала, друг Чехова

Чехов Антон Павлович – русский писатель 

Кровопийцев Прокопий Карлыч – цензор

Антоша Чехонте – начинающий русский писатель

Василий – молодой поэт с претензией на гениальность

 

 

Действие происходит в Мелихово, в усадьбе Чехова.

 

________________

 

 

АКТ ПЕРВЫЙ

 

ЯВЛЕНИЕ 1

 

Веранда в доме. На столе самовар, чашки, ягоды, баранки. Чехов с Сувориным пьют чай, любуются дивным фруктовым садом и беседуют.

 

Чехов: (тихо посмеиваясь). Вот так, Алексей Сергеевич. (Протирает батистовым платочком чуть надтреснутое пенсне с желтизной линз.)

Суворин: (разливая очередную порцию липового чая, восхищается). Да. Однако же ваш Беликов весьма недурён. И правильно, что вы не дали ему ни имени, ни отчества. Сама фамилия превратилась в нарицательное явление не лучшей человеческой природы. Скажите-ка, каков типчик! «Как бы чего не вышло». Хе…хе…хе. (Поднимает вверх указательный палец правой руки. А левой ладонью так же картинно прикрывает в ужасе открытый рот. В глазах клубится мутный туман, подрагивая от почти неподдельного страха.)

Оба рассмеялись столь правдивому карикатурному этюду.

Мышь пещерная. Собственной тени кланяется, да ещё и озирается на неё, пригнувшись и поддерживая шляпу, словно боится, что кто-то, возможно и тень, двинет его сзади по ушам. Неужели такие встречаются, Антон Павлович?

Чехов: (щурясь от солнца). Уверяю Вас, Алексей Сергеевич. (С лёгкой иронией.) Знаете, к нашему разговору на тему «Как бы чего не вышло» вспомнился мне курьёзный случай, произошедший с одним знакомым молодым драматургом, которого и вы изволите знать.

Суворин: Любопытно. Не с вами ли?

Чехов: (с прищуром). Вообразите себе, что Анна Каренина осталась жива, так и не дождавшись рокового поезда смерти. Да-да. И никакого иного транспорта поблизости тоже не нашлось, хоть бы даже трёхколёсного велосипеда.    

Суворин: (вскидывая вверх брови). Как так? Что же тогда? Какой же это роман без….

Чехов: Или же в город N., откуда трое суток скачи и не до какой границы не доберёшься, прибыл не г-н Хлестаков, а самый что ни на есть настоящий господин ревизор. А? 

Суворин: (разводя руками). Скандал!

Чехов: Напротив. Всё настолько естественно и бытово, что и описывать скучно. Ну, ревизор. Ну, приехал. А почему ему, собственно, и не пожаловать, не так ли? Служба такая. Ну, или этот молодец, господин Раскольников, не успев занести топор, был бы мгновенно нокаутирован резким выпадом в прыжке старческой ноги бабушки-каратистки?

Суворин: Шутить изволите?

Чехов: Отнюдь. (Перегнулся через стол к Суворину и, отодвигая в сторону сверкающий под солнцем самовар.) А что было бы, если сердобольный Герасим не отправился топить Му-му? И никто бы не отправился. Ни одна живая душа не желала извести несчастную псину. Хозяйка в собачонке души не чаяла и частенько брала её себе в опочивальню.

Суворин: (хватаясь за голову). Послушайте. Но как же это всё уразуметь? Для чего тогда в руках перо и мысли в голове, если нет конфликта на бумаге? Где соль? Немыслимо.  

Чехов: (смеясь, но через пару секунд стал серьёзнее дождевой тучи с востока). А вот некоторым цензорам, представьте себе, подобные сюжетные аномалии  кажутся вполне правдоподобными и достойными внимания читателя. Более того, они считают такие художественные извращения единственно верными для благополучного исхода дела. Так вот возвращаясь к моей истории, довелось мне однажды попасть к такому горе-цензору в контору и стать свидетелем хирургической операции, проводимой без наркоза над целыми кусками рукописей. В результате, сами произведения казались милыми, причёсанными, складными. Но из них было вырезано главное – смысл.  

Суворин: (заинтересованно). О, расскажите. (Поглубже устроившись в плетёном кресле и зажёгши трубку, разнося по липкому июльскому воздуху аромат вишни и сандала, приготовился насладиться очередной удивительной историей своего друга.)    

Чехов: А дело было так. В комнате, которая сама по себе напоминала ломбард, повсюду громоздились друг над дружкой стеллажи с маленькими резными ящичками из красного дерева и дуба. Вдоль стен высились шкафы с картотеками, а посредине комнаты неуклюже, словно французский бульдог, расставивший массивные лапы, упираясь в землю для того, чтобы его не сдвинули с места, размещался стол. За ним восседал полноватый лысый человек с рыжеватой бородкой клинышком и нервно морщился, склонившись над очередной рукописью. Это был цензор, Прокопий Карлович Кровопийцев.

Суворин: (усмехнувшись в бороду). Наслышан…. Наслышан.   

Чехов: Он то и дело одним глазом поглядывал на часы на цепочке и вздыхал, так как до обеда ещё оставалось три четверти часа. Второго глаза у цензора не было по неизвестной нам причине. Поэтому ему приходилось поворачивать всё лицо к сидевшему на стуле у буфета молодому литератору, который заметно волновался, словно на первом вступительном экзамене. Наконец, цензор, пристально оглядевший молодое дарование с ног до головы, вложив всю мощь двух глаз в один, неожиданно заговорил.

 

ЯВЛЕНИЕ 2

 

Кровопийцев: (молодому Чехову). Ну-с, молодой человек. Всё недурно на первый взгляд. Однако надо быть точнее в деталях, пусть даже самых незначительных. Читатель — ушлый, опытный скептик, всегда вооружающийся огромной линзой недоверия и сарказма к произведению, даже еще незнакомому. Ему уже заранее нет никакого дела до того, что вы талант. Они готовы вас оплевать – успевай только уворачиваться. (Слюна изо рта цензора брызнула и окропила часть листа рукописи.) И наша, а точнее ваша задача у него эту линзу выхватить, потому как ежели уж он один раз заметил какую-то, простите, несуразицу, если не сказать больше, то уж тут берегитесь и хватайтесь за сердечное.

Чехонте: (испуганно). Ой! Чего же я такого написал?

Кровопийцев: (строго официально). А вот извольте взглянуть. (Энергично потирая сухие руки, словно начал судебное разбирательство дела серийного убийцы, улики против которого настолько очевидны, что судья подагрического вида сгорает от нетерпения засадить жертву за решётку на три пожизненных срока.) Вы пишете, что некий генерал-майор, со странной фамилией Булдеев страдал зубной болью. Да так маялся сердешный, что целый рассказ он то и дело размышлял, не послать ли ему за доктором или же обратиться к знахарю. 

Чехонте: (робко из-за буфета.) Да, совершенно точно.

Кровопийцев: И рассказ назвали «Лошадиная фамилия», на протяжении которого все вспоминают человека с лошадиной фамилией и никак вспомнить не могут. Но помилуйте, друг мой. С чего Вы взяли, что фамилия Овсов имеет хоть малейшее отношение к лошадям? Я понимаю, если бы, скажем, его звали Жеребцов или Кобыльчук, но Овсов.… Это ближе ведь к злаковым, не так ли? И потом, зачем же такой банальной медицинской проблеме посвящать целый рассказ? Нет бы, пригласить лекаря и пусть он, пришедши, возьмёт да и выдернет негодный зуб бедняге. И генералу легче и читателю не надо голову ломать.   

Чехонте: (недоумённо). А как же быть с названием?  

Кровопийцев: С каким?

Чехонте: Так ведь «Лошадиная фамилия». Мне казалось, что…..

Кровопийцев: (посылая очередные порции слюны на листы рукописи). Да что вы носитесь с этой лошадью, голубчик? Озаглавьте сию легкомысленную миниатюрку как-нибудь, скажем «Счастливое избавление». (Цензор переворачивает следующую страницу, его жёлтые змеиные глазки вновь щурятся в садистском предвкушении свежего мяса.) А вот, полюбуйтесь! У вас тут встречаются два бывших друга-гимназиста через много лет. Тонкий телосложением мужчина служит коллежским асессором и искренне радуется столь неожиданной встрече с приятелем дней своей юности. Но когда узнаёт, что его потолстевший от важности и должности товарищ дослужился аж до тайного советника, тут же стушёвывается, уменьшается в росте, становится чуть ли не ещё тоньше, извивается, словно сорняк и готов лебезить и пресмыкаться.    

Чехонте: (с жаром). Так ведь именно в этом вся соль.

Кровопийцев: (по-отечески). А может не стоит так уж пересаливать? Посудите сами: встретились два друга. Почему бы им не встретиться? Приятно, разумеется. Сколько нахлынуло воспоминаний, пробудились запахи сирени, как катались в лодках на пруду и целовались, прикрываясь от общественности летними китайскими зонтиками.    

Чехонте: (осторожно напоминая). Это двое мужчин.

Кровопийцев: Ах, да! (Цензор откашлялся и уставился единственным глазом-телескопом на смущённого посетителя.) Ну и пусть они оба будут генералами, а? А то толстый у вас заглядывается на жену тонкого и ещё пассы в её сторону эдакие недвусмысленные. (Вращая глазом.) А так генералы. На равных. С уважением, так сказать. И прочая.

Чехонте: (предупреждая). Он может и с генеральшей тонкого закрутить. 

Кровопийцев: Вы на кого сейчас намекиваете?

Чехонте: (прикладывая ладонь к груди). Упаси Бог.

Кровопийцев: То-то же и оно. А то знаете ли, как бы чего не вышло. Поэтому пусть будут оба генералами. (Погрузился в чтение и снова ожил.) И вот эта ваша странная «Шуточка», милостивый государь.  

Чехонте: Отчего же странная?

Кровопийцев: Ну как же-с! Молодой человек предлагает девице прокатиться с крутой горы на санках. И та, боясь хуже смерти, соглашается. А он под ветром произносит девушке в ухо: «Я люблю Вас, Наденька». И повторяет это каждый раз, когда они едут с горы.

Чехонте: Да. Что в этом странного? Лёгкая лирическая интонация. Молодость. Снег. Свежесть чувств. Первые слова, первые поцелуи.  

Кровопийцев: Но позвольте. Почему он такой трус? Почему ему сразу не признаться ей? Или хотя бы не сразу, а увеличьте время действия рассказа. Пусть пройдёт месяц или три.

Чехонте: (с сомнением качая головой). Боюсь, что снег столько не пролежит.

Кровопийцев: (вскипая). Да и чёрт с ним! (Раздражённо.) Эту горку откуда-то взяли. Сани. Нет-нет. Пусть ваш герой непременно признается девушке. К чему же такие сложности? В конце истории она у вас едва не теряет рассудок.  

Чехонте: (робко). Вы преувеличиваете, уважаемый Прокопий Карлович.

Кровопийцев: Ничего подобного. В любом порыве самого малозначительного ветерка ей слышатся эти слова. И немудрено, что она выходит замуж за другого, пытаясь как бы убежать от этого ветра. И сам ветер!

Чехонте: С ним что не так?

Кровопийцев: Что это за намёк на ветреность?     

 Последние слова цензора повергли юного литератора  в отчаяние. Он сидел, съёжившись и низко свесив голову на грудь. А цензор уже вошёл в раж. Он жаждал, он алкал, он чувствовал вкус крови. Неровное контурное изображение цензора в рифлёном стекле приоткрытой дверцы книжного шкафа выглядело еще более чудовищным в каких-то серых полуразмытых тонах. Литератору нестерпимо захотелось подскочить и тотчас же захлопнуть ненавистную дверцу, чтобы исчез этот призрак и чтобы не допустить грязных лап к шкафу с ожидавшими его смертного приговора рукописями никому неизвестных одиноких творческих душ.

Ха! Полицейский надзиратель Очумелов. Ну и фамилия, право. Где вы только откапываете такие неестественные и уродливые для нашего приличного общества названия? (Строго.) Он же полицейский чин! Побольше такта к правоохранительным органам, юноша. Побольше такта! Тэкс…тэкс… Ну, а здесь. Здесь что? Что же вы делаете, голубчик?

Литератору уже было тошно спрашивать, что там опять не слава Богу. Ему захотелось молча встать и захлопнуть не только створку дверцы, но и самого Прокопия Карловича. Однако он отыскал в себе остатки хладнокровия и обратил тусклый взгляд не на рукопись, а на самого цензора. «Боже, куда я попал? На улице вон, весна уже. Как хочется на воздух, и дышать, дышать, дышать». За окошком на парапет фундамента запрыгнул белобрысый мальчишка и в окошке показались любопытные юркие глаза под гимназической фуражкой. Его наблюдение прервал возмущённый бас цензора.

Ну, укусила собака мужика. И чего визг подымать? Усыпить шавку и вся недолга.

Чехонте: (тихо). Так она ж генералова.

Кровопийцев: А, ну тогда с мужика штраф, что цигарки в харю…простите, в лицо собачке суёт, мерзавец. Это что ж будет, если кажный начнёт совать приличным собачкам из высокого общества! Какое он имел собачье право, сукин сын!

Чехонте: (усмехаясь). Однако же, Прокопий Карлович, потом выяснилось по рассказу, что это совсем не генералова сука.

Кровопийцев: (вспотев). Вы меня в гроб вгоните, голубчик. Усыпить тварь!

Чехонте: А если она на сносях?

Кровопийцев: (раздражаясь). И что?

Чехонте: (качая головой). Не гуманно как-то.

Кровопийцев: (вздыхая, как будто только что принял решение государственной важности). Хорошо, пусть рожает.

Чехонте (продолжая издеваться). А если эта сука брата генералова? Усыпить?

Кровопийцев: (хрюкая и брызжа слюной). Да вы что! Молчать! Белены объелись! (Спокойнее.) Ну, подарите щенков генералу что ли… 

Чехонте: Зачем ему столько? Тем более что он кошатник. Он возьмёт, да и прикажет утопить щенков.

Кровопийцев: Какой вы, однако, жестокий молодой человек. Как вы еще свою Каштанку не придушили!

Чехонте: (еле сдерживаясь от смеха). Так что же, Прокопий Карлович, делать-то? Со щенками?       

Кровопийцев: (задумчиво). Ну, одного, так и быть, такого маленького, такого… (Сворачивая губы трубочкой и сюсюкая.) Такого утипусенького отдайте мне. 

Чехонте: (смеясь). Вам? А остальных?

 

 Пелена серой задумчивости вновь покрыла полусферу черепа литературного хирурга. Он почесал длинными ногтями восковой затылок и, смахнув слезу сентиментальности со щеки, тяжко вздохнул.

 

Кровопийцев: Ну, а остальных утопить, конечно. (Подскакивая к писателю и хватая того за полу пиджака.) Только умоляю вас, по-доброму как-то с ними.

Чехонте: Ага. И с почестями похоронить? Отдать последний долг, так сказать?

Кровопийцев: (решительно). Да-да. Непременно-с.

 

Он уже не понимал иронии и практически не слышал молодого Чехова, погрузившись в сладкие грёзы о чём-то далёком, упиваясь собою, своим великодушием, мол «Эх, какое ж у меня всё-таки доброе сердце». И зарыдал.     

 

 

АКТ ВТОРОЙ

 

ЯВЛЕНИЕ 3

 

За столиком на летней веранде разлился звонкий смех.

 

Суворин: (качая головой). Ну и ну. Вы меня почти не удивили, к сожалению. Подобное происходит повсеместно в издательском мире.

Чехов: (пройдя в сад и срывая абрикосы с дерева). А знаете, было бы весьма забавно, согласитесь. Ведь мы могли бы никогда не узнать то, чем давно восхищаемся, то, что считаем откровением от Бога и то, из-за чего однажды всем миром назвали авторов гениями. И гении осыпались бы как семечки из перезревшего подсолнуха.

Суворин: (махая рукой). Появились бы иные.

Чехов: Отнюдь, дорогой Алексей Сергеевич. Ибо на страже графоманства, пошлости, бухгалтерского языка штампов, агрессивно выдаваемого за оригинальный литературный слог и всякой прочей нелепицы стояли бы дружными непробиваемыми рядами вот такие зоркие Прокопии Кровопийцевы – яростные хищники-душегубы. И у них у всех жуткая аллергия на таланты. Их хронически мутит от яркого света мысли, они содрогаются в диких конвульсиях от любой сочной метафоры, а любая точная острота – как пуля в сердце. И вот стоят они, изрешечённые как дуршлаги, несгибаемо, насмерть, сжимая в руках древко с лозунгом: «Как бы чего не вышло». Они не преследуют никаких политических целей, уже считая себя на своём месте. Но как же нравится этим упырям от культуры утопать в надутых скверным духом креслах собственного невежества, безразличия и безвкусицы. И ещё очень много «без» и «бес» — бессовестных, бессердечных, бесталанных. Много их – разноликих бесов. Увы, на все таланты их хватило.    

Суворин: (вздыхая). Но не на всех бездарных, к сожалению.

Чехов: Что вы хотите сказать, Алексей Сергеевич?

Суворин: Одно дело, Антон Павлович, когда к тупому цензору приходит гений или даже человек с дарованиями. Совсем же другое, если к достойному профессиональному цензору заявляется бездарь. И это ещё полбеды. А вся беда – когда он считает себя гением.

Чехов: (садясь на качели). Любопытно.    

 

Суворин откинулся в кресле и, обмахивая себя шляпой, начал свой рассказ.

 

Суворин: Пришёл как-то в нашу редакцию один молодой человек нервического склада. По манерам и тому, как он нёс себя, я сразу определил, что придётся отбиваться не на жизнь и тотчас направил его к профессиональному цензору, Льву Ефимовичу Смысляеву. Вы знакомы  с ним, Антон Павлович. И как рассказывал потом сам цензор, молодой человек показался ему несколько не в себе. Тот же, с видом триумфатора, широким жестом запустил руку за подкладку пиджака и так постоял секунды три, мня себя Наполеоном, а затем, сложив себе, наконец, цену, вытащил смятую в шести местах общую тетрадку и швырнул её на стол с возгласом «Читайте!». В глазах субъекта сверкала слава, в ушах звучали фанфары, а мозгами он был безвозвратно погружён в зефир своей значимости и радостно купался в пафосных признаниях толп своих поклонниц. Смысляев, будучи уже опытным редактором, пригласил юношу присесть, успокоиться, а сам не спеша открыл тетрадь. Лев Ефимович насилу прочитал две строфы и после минутного раздумья, обратился к претенциозному дарованию:

— Вы знаете, молодой человек, как Вас…

— Василий. Василий Озарённый, гы, — оживился на стуле поэт.

— Да-да. Вижу. А давайте вы сами, так сказать, с чувством, с толком, с расстановкой

Василий: (пришепётывая). О, с превеликим удовольствием! (Принимая вдохновенную позу и погружаясь в подобие творческого экстаза.) Дамы красятся, вставляют в уши серьги!

Смысляев: Стоп! Вставляют?

Василий: (радостно). Ага.

Смысляев: (морща лоб). Угу. А ещё что-нибудь есть?

Василий: О, моё любимое!

Смысляев: (махнув в отчаянии рукой). Валяйте.

Василий: (дёрнувшись так, что его стало конвульсивно трясти, руки сами собой разбросались в стороны, а голова затрепыхалась из-за содрогающихся плеч. Взгляд отсутствовал и блуждал где-то в другом измерении. В танце шамана Василий начал декламировать.)

                   «Вчера девушку поймал,

                    От неё не ожидал,

                    С ней кто-то переспал,

                    И в моей душе развал».

Смысляев: (пряча в усы улыбку). Так-так.

Василий: «Я не знаю, как мне быть,

                   Может быть, его убить,

                   Может быть, её забыть,

                   Я не знаю, как мне быть»!

 

Смысляев с радостью бы дал поэту совет. Но перебрав в каталоге своего словаря памяти картотеку возможных рекомендаций, ничего цензурного подобрать не смог. Однако Василий не унимался.

 

                  «Я не знаю, как мне быть,

                   И отец мне говорит

                  Ты бросай её, сынок,

                  Не убивай, будет срок.

 

                  Я не знаю, как мне быть,

                  Может быть, поговорить,

                  С этой стервой по душам,

                  Внутри меня всё пополам!»

 

Смысляев: (поднимая вверх руки). Стоп! Скажите, голубчик, там ещё много?

Василий: (заминаясь). Ну, там потом я встречаю своего друга, он меня убеждает в том, что я сам должен решить свою проблему, потом ещё 11 катренов и я обращаюсь к читателям: «Подскажите, как мне быть»?

Смысляев: (успокоившись). Восхитительная лезгинка. (За годы своей службы литературе цензору доводилось встречаться с уникальными экземплярами человеческой природы, поэтому он уже давно выработал для себя правило: Никогда не нервничать в присутствии психов. Поэтому Лев Ефимович сочувственно взирал на светящегося от самолюбования молодого поэта и очень осторожно попытался объяснить тому, что лирика замечательная, читает он её вдохновенно, даже птицы на каштане перестали каркать, однако Василию ещё многому нужно поучиться, обрести свой стиль, направить силу поэтической мысли в должное литературное русло и продолжать радовать публику очаровательными шедеврами.)

Василий: (растроганно). Тогда я вам еще почитаю.  «Войду в тебя желанным ветром,

Сорву одежду без труда.

И шаг за шагом, метр за метром,

Как врач, исследую тебя».

Смысляев: (стараясь сохранять такт). Кхе..кхе. Василий, дорогой, вы простите «метр за метром» в какое помещение входите, срывая с себя одежду?

Василий: Нет. (смущённо.) Это я в девушку.

Смысляев: Ясно. Желанным ветром? Угу. Ну, удачной вам эстафеты тогда.

Василий: « И он вошёл одним дыханьем,

        И страстью плоть всю возбудил.

        И язычком волны желаний

        С ума безудержно сводил.

 

        Касался, словно кистью, шёлка

        И теребил, как вишни, кость,

       Играл сосками без умолку

       И душу пленил, словно гость».

 

Смысляев: (аплодируя, чтобы хоть чем-нибудь остановить это безумие). Потрясающе!

Лев Ефимович почувствовал недостаток воздуха и чуть приподнялся со стула, чтобы не свалиться без чувств. Однако сверхувлечённый Василий стремился завершить казнь цензора. Когда стрелы такого Эрота буквально изрешетили нервы Смысляева, поэт поднял кульминационный топор палача и безжалостно опустил лезвие своего дарования на бедную шею Льва Ефимовича.

 Василий: «Пронёсся бурей к точке жизни

       Вулканом страсти охватил

       И от одной лишь только мысли

       Оргазмы тело возродил».

 

 

ЯВЛЕНИЕ 4

Антон Павлович разбудил своим заливистым смехом соседского пса, который поворчал – поворчал, пнул носом пустую консервную банку, да и вновь забрался под тень от вишнёвого дерева.

Суворин: (улыбаясь). Вот такие тоже встречаются.

Чехов: (вздыхая). И не говорите. Тут как монета с двумя сторонами. Цензура цензуре рознь. Мы можем жаловаться на плохого цензора. Но не страшнее ли плохой автор? Если цензор всеми силами будет стараться запретить талантливое творение, — это на его совести. Мы можем так никогда и не прочесть очередную «Илиаду» или «Войну и Мир». Но от этого мы не обеднеем. Велика русская литература. Богата она талантами, коим удалось пробиться к благородному читателю. Но мы никогда не простим цензору, если он пропустит в печать нечто такое, что явно опозорит всю русскую литературу, что угнетёт её дух и растопчет всё ценное в ней, по алмазным крупицам собранное веками великими поэтами, писателями, философами. (Раскачиваясь на качелях.) Мы можем закрыть глаза на то, как резали Мольеровского «Тартюфа». Хотя Людовик был лучший цензор для Мольера, как и лучший в известном смысле был цензор царь Николай для Пушкина. Прикрыть талант иногда и нужно для его же собственной безопасности. Да и для развития таланта полезно. Однако мы не станем молчать, если на Олимп Парнаса незаслуженно взлетят оголтелые бездари, такие как ваш Василий. Да еще потянут за собой поклонников, начисто лишённых культуры, вкуса и художественного осмысления. Сии поклонники напоминают стадо дикарей, намеренно увлекая нашу культуру в пропасть бездуховности и обнищания  — во тьму веков былинных, а то и ранее.

Суворин: (разводя руками). Что же делать? Как защитить святое?

Чехов: А надобно, чтобы каждого пишущего сопровождал его собственный цензор. Да-с, Алексей Сергеевич. И не давал ему спуску ни в чём. А то бесчисленное множество писак с пеною у рта позиционируют себя гениями, участвуют в каких-то конкурсах, где рука руку моет. Хочется иногда спросить: «А в ваших конкурсах, господа, судьи кто»? Да такие же самые, как они, которые готовы растерзать любую свежую мысль и мало-мальски оригинальную идею. Ради чего? Ради того, чтобы не высовывался. Чтобы не был «над», а пребывал «среди» — среди стада серости, где «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Какие убогие потуги мыслей читаю я у них. Скажите на милость, почему я должен всё это читать? А вот была бы цензура, но собственная. Назовите ее, как пожелаете: чувством вкуса, культурным уровнем или гражданской совестью, но это должно быть внутри каждого пишущего, впрочем, и читающего тоже. Если же у тебя нет цензора со стороны, то ты сам должен для себя стать им. (Остановив качели, приподнял ветку вишни и, обращаясь куда-то в будущее, куда только он знал путь, с лёгкой иронической улыбкой спросил.) А ты, дорогой читатель, готов ли к встрече с собственным цензором? Тогда подойди к зеркалу, посмотри в глаза себе очень внимательно и тихо спроси: Кто я? И…жди ответа.  

 

ЗАНАВЕС

Views All Time
Views All Time
519
Views Today
Views Today
1

В случае обнаружения ошибки, выделите её и нажмите Shift + Enter или НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ чтобы сообщить нам. Мы немедленно отреагируем!

(Visited 6 times, 1 visits today)
14

Похожие статьи:

Автор публикации

не в сети 2 часа

Lady Karina

12k

Осторожно с желаниями!

Россия. Город: Харьков
28 лет
День рождения: 27-05-1989
Комментарии: 2131Публикации: 492Регистрация: 04-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный автор
  • Активный комментатор
  • Почётный Литературовец

15 комментариев к “И о цензуре”

  1. Ну вот, прочёл. Прежде всего порадовало, что нет новомодных выкрутасов, где суть заменяется самоутверждением в себе автора. Почему я так пишу? Увы, прочёл немало пьес выставляемых сейчас на драм. конкурсы, где основная идея, показать самого автора. Я бы это отнёс к так называемому » литературному театру», кстати есть такой раздел в конкурсах. Теперь ближе к телу. Характеры видны и обозначены, сквозное действие намечено и характеристики героев зримы, но лично мне , субъективно, может от темперамента, не хватило каких- то действий взбудораживающих в общем- то размеренность диалогов, чего-то, чтоб на время вырывало их из уютной атмосферы общения, ну, от балды, стрептиз юного Чехонте на столе с рукописями. Это я утрирую, но что- то, что может переменить атмосферу и выЯвить новые качества героев. Понимаете я о чём. Не должно быть слишком гладко. Пусть где- то , в какой- то момент спотыкаются о несоответствие между темой их собравшей с неожиданными проявлениями характеров. Мне кажется, что это сделает более выпуклым всю структуру. Но это нюансы, технические, а идея и язык мне импонируют. Я просто уже смотрю на материал и как режиссёр, правда не играющий, а на скамейке запасных, но желающий выскочить на поле. И прикидываю, как сценографически построить действие. Ведь при всём действие, акт и является формой театрального действа. А для этого, это уже психология построения. А это достигается, неожиданностью поступка, тогда внимание зрителя, как бы обостряется, не давая ему, как бы впасть в дрёму от одной амплитуды. Вы понимаете, о чём я?Вот такие вкрапления. Я то же не всегда их вижу сразу. Мой товарищ, актёр и режиссёр увидел у меня такое и я придумал небольшую сцену, которая это и изменила. Драку героев, в которой они вдруг осознают, что внешняя провокация, чуть не погубила их единство и не сделала тем, против чего они подсознательно пытаются что- то изменить в себе. Я надеюсь не запутанно объясняю? Подшлифовав смело можно выставлять на проф.конкурсы. У Вас талантливое перо,но специфика театра всё же требует ряд приёмов, хитростей автора. Я думаю, что может быть достойная сцены пьеса. Кариночка, не плюйтесь в меня за многословие….
     

    2
    1. О, браво мой дорогой режиссёр! Я польщена таким развёрнутым эссе! Искренне благодарю за такое внимание.  В самом начале я думала написать статью — жёсткую, едкую с сарказмом о бездарных цензорах и талантливых авторах и о бездарных авторах, но профессиональных цензорах. Затем всё это превратилось в сатирический рассказик, но еще позже подумала, а почему бы не превратить его в пьесу)) Поэтому вы совершенно правы: не хватает каких-то неожиданностей на фоне понятной зрителю сюжетной линии, когда зритель уже знает, что будет дальше и вдруг БАЦ! — неожиданный ход и головокружение.  Нечто действительно театральное, чтобы взбодрило, чтобы смешало всё в его душе и заставило задуматься, а не сказать небрежно автору и актерам, мол, всё это мы видели и знаем. Если кто-нибудь возьмётся за постановку пьесы, то можно было в тандеме автор-режиссер действительно сделать нечто.

      Спасибо, Юрочка! Я очень ценю ваше мнение, при чем это ведь было мнение как потенциального зрителя и как режиссёра.

       

      0
  2. Наложим вето на авторскую мысль, устроим разбор по мелочам (грешат этим не только рецензенты, но и доморощенные сетературовские критики, и  те самые «судьи»), не замечая основного — идеи.  Или, возможно, замечая, но трактуя по-своему, со своей «профессиональной» точки зрения. Не понравилось какому-то ридеру-«профессионалу», значит, плохо написано. Даа, знаем-знаем, проходили. А Василии… Сколько их — таких. И ведь пробиваются — бездарности.

    Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
    2
    1.  Наложим вето на авторскую мысль, устроим разбор по мелочам

       

      С другой стороны, довольно приятно осознавать, что вокруг тебя, твоих произведений подобный ажиотаж. Значит…значит….значит…040707

      2
      1. Конечно, ажиотаж ажиотажу рознь. Но если устраивают разнос, значит, зацепило произведение ))) А если грубый разнос, то произведение заставило завидовать. Во всём стоит искать плюсы )))

        Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
        2
  3. Я и написал, что всё хорошо, но чтобы не было зацепок и всё же стремление драматургии к сцене, а не к прочтению, можно воспользоваться рядом приёмов, чтобы облегчить туда дорогу.Очень, увы, извилистую.За почти тридцать лет опыта только две пробились случайно, да и то, давненько. Но сейчас этот жанр востребован и есть все шансы, а у Карины они велики….

    4
    1. Пьесы, киносценарии — и у тех, и у других свои особенности. Приходится учиться писать заново 19  Но Карина отлично справится, уверена. С таким талантом! 04

      Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
      2
  4. Ух! Супер! Как классно написано! Кариночка! Прочитала всё с большим удовольствием!
    221717

    I wish you luck and creative inspiration! I want to believe only in good things!) Respectfully! Emmi
    4
  5. Цензоры так находчивы и порой, столь оригинальны..)))))
    Но они всегда прекрасный стимул к развитию…Поэтому их стоит любить, как и врагов своих…Они учителя наши))))  вот и вспоминаем школу….
    Кнопку им на стул!0617

    0
  6. А пишешь-то вполне по- чеховски. Я проглотила мгновенно и благодарю!
    Что касаемо возможных претензий постановщика — их всегда миллион. это я по поводу комментов.
    А автор просто пишет, выражая свои мысли и свои видения ситуации.22
     

    2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *