Майские одуванчики. Часть 2-я

Небольшой дворик, в котором они оказались, в незапамятные времена мог послужить классическим по части бытового соцреализма: окружённый тремя кирпичными жилыми домами и хаотично заставленный частными гаражиками вкупе с беседками, обшарпанным доминошным столиком и детской песочницей, он с наглядной достоверностью олицетворял собой модель провинциальной идиллии, что ещё сохранилась в своём захолустном обличии не только на периферии. В таких местах по вечерам (особенно летним) собираются представители всех возрастных сословий проживающего окрестного населения – от неугомонных карапузов под присмотром взрослой родни до патриархального вида старушек с клюками и обмотками, неподвижно застывших на затёртых до блеска деревянных скамеечках. Здесь кипят страсти широчайшего диапазона: от азартного игрового пыла при забивании костяшек до тривиальных подростковых разборок из-за малейшего пустячка. У многих именно такие места вызывают ностальгические вздохи, связанные с первым свиданием и поцелуем под окнами, первым глотком вина и сигаретой с озиранием по сторонам, первой горечью неразделённой любви и безудержным порывом смотать куда-нибудь подальше отсюда, чтобы… потом вернуться…
Дед с внуком зашли в один из подъездов, стены которого казались дополнением к общей мозаике дворового быта и могли служить кратким летописным обзором возможно не одного поколения живущих тут. Непривычному взору, пожалуй, было бы диковато созерцать надписи интимного характера и сюрреализм юных поклонников тяжёлого рока, зато самим рукотворцам их опусы наверняка доставляли эстетическую усладу и подвигали на дальнейшее совершенствование.
Арсений Константинович, конечно же, не мог не обратить внимания на современную настенную роспись.
— Ишь, сколько дарований прозябает в наше суетное времечко, — с ухмылкой заметил он, поднимаясь по лестнице и кивая по сторонам. – Хоть на фестиваль сюда со всех уголков планеты сзывай. Пикассышки в коротких штанишках… Неужто и у тебя в своё время ручонки чесались?
— Грешен, — неохотно ответил Егор, подымаясь сзади. – Но только по части надписей. Рембрандт из меня не ахтецкий, сам знаешь.
— И кто же был удостоен чести подпасть под твоё критическое перо, если не секрет?
— Преподаватель математики. Этот ненадолго… А ещё парочка недругов по уличным делам.
— Что ж, хочется верить, что твои изречения были достойны и объективны… — Дед остановился на площадке третьего этажа и позвонил в одну из дверей.
Чувствовалось, что их ждали, потому что ту открыли без предварительного ктоканья и перещёлка замков.
— Приветствую вас категорически! – Витиеватость и язвительная бодрость в дедовском говорке, особенно после взбадриваемой стопки, были для Егора привычны, а вот хозяин квартиры, стоящий в дверях, слегка поёжился от такой здравицы, хоть и старался казаться быть таким же огурчиком, что и Арсений Константинович.
Последний, не дожидаясь, пока хозяин сам пригласит гостей пройти за порог, махнул Егору:
— С винтовкой наизготовку, дистанция пять шагов, радиус обзора неограниченный!.. Чего мнёшься, ты не красна девица на смотринах! Хождению заново обучить?
Хозяин квартиры наконец-то преодолел психологический барьер приступа ксенофобии, когда внезапность чьего-то появления приводит в некоторое замешательство, и посторонился для дороги почётным гостям. Егор, впрочем, как и дед, смущения не испытывал, разве что не разделял его показную бодрость: бесшумно проскользнул в прихожую и с улыбкой застыл перед обоими стариками.
— Вот, Павлыч, обрати взор… — Дед хлопнул своего внука по плечу. – Так сказать, продолжатель нашего рода и традиций, официально одобренный семейной коллегией внукариус по прозвищу Жоржик. Взращён в духе эмпирического материализма… или материалистического эмпиризма, это кому как удобнее, ага… с уклоном в духовно-эстетическую сторону. Смею заверить, не самый худший представитель клементьевской династии…
Егор, всем видом показывая, что ироничный тон деда ему не в новинку, но и отдавая должное неиссякаемому чувству юмора своего почитаемого родича, с простецкой улыбкой пожал вспотевшую руку хозяина квартиры.
— А это, — продолжал Арсений Константинович, кладя тому руку на плечо, — мой старый боевой товарищ, хоть и дрались мы на разных фронтах, Евгений Павлович Гладченко, человек кристально-чистой души, не утративший веры в человечий разум, что в наше оголтелое нахрапистое времечко не только раритет, но и, как сказал бы классик, луч света в гробнице людского тщеславия и самомнения…
За то короткое время, что Егор успел рассмотреть хозяина квартиры, у него уже сложилось некоторое впечатление о нём, и надо сказать, не совсем идентичное вышесказанному дедом. Нет, здесь не ставились под сомнение нравственные и духовные качества, тем паче, что для их истинного выявления требуется куда больше времени. Здесь бросались в глаза некоторые внешние детали в облике Евгения Павловича, которые могли свидетельствовать о том, что тот давно уже обделён вниманием и заботой не только со стороны родных и близких, если таковые у него имелись, но и, пожалуй, существующей инфраструктуры в лице всевозможных общественных организаций и фондов. Снова и снова мысли возвращались к грустной констатации факта о тенденции к забвению тех, кто в своё время никак не предполагал такого к себе отношения на склоне лет. Евгений Павлович олицетворял собой разительную противоположность деду: невысокий, щуплый, почти высохший старичок, влачивший существование уже в основном за счёт таблеток и порошков, и для него, вероятно, главным каждодневным событием являлось паломничество в гастроном за молочными эрзацами и ржаной хлебной краюхой. Или же просмотр телевизионного аналога упомянутых продуктов в виде растянутых на месяцы пузырящихся одноразовых мыло-драмах, гордо именующихся «сериалами». Правда, на худой конец есть ещё тепло любимый дворик…
— Хороший внучок, — одобрительно проскрипел Евгений Павлович, приветливо оглядывая Егора. — Весь в тебя, Константиныч: сажень косая, складный весь, влитой… Однакмо чего мы в коридоре топчемся, как не знаю кто. Я уж и стол накрыл. Милости просим…
Все трое прошли в комнату, посерёдке которой был выставлен нехитро сервированный овальный столик. Егор, желая скрыть понятное смущение впервые попавшего сюда гостя, вынул из-за пазухи слегка нагретый коньяк и поставил его на отутюженную розовую скатерть. Дед с добродушной ухмылкой продублировал эту операцию, выставив рядом «пляшечку» с фирменной вишнёвкой. У Евгения Павловича глаза сделались похожими на лягушачьи при виде бутылочного изобилия, да и сам он показался даже слегка помолодевшим.
— Так ведь… Вы что, хлопцы!.. Мне вообще нельзя…
— А мы что – насильно собираемся тебе это вливать? — сделав наивное лицо, воскликнул Арсений Константинович. – Да и что за словцо такое – «нельзя»? Это когда ты голыми руками линию электропередачи теребишь – другое дело, или же сапожной иглой автопокрышки с камерами на прочность испытываешь – это да, могут и папу в школу вызвать. И потом мы не на корпоративной вечеринке, где побольше в себя толкают, чтоб внесённое в складчину окупилось. Да и детишки не пищат дома с голодухи, стало быть – торопиться некуда, посидим основательно, поохаем за былые времена, да и грядущее поколение, — он потеребил Егора за плечо, — развлечём и просветим… Кстати, о птичках… Чего-то не наблюдаю поблизости твоего легендарного «льюиса». Не сдал его часом в антиквариат?
— Как можно! – воскликнул Евгений Павлович, по-бабьи всплеснув руками. – Я скорее сам туда оформлюсь… В антресоли он, я его вчерась подальше от греха туда засунул, а то ненароком кто заденет…
— Не годится, — поморщился дед. – Как раз сегодня и надо его на видном месте выставить. Куда же мы без наших кумиров-то! Неси-ка, Павлыч, его обратно, никто не собирается его задевать, мы же не аэробикой собираемся тут заниматься!
Тот, удовлетворённо хрюкнув, пошёл обратно в прихожую.
— Что за «льюис» такой? – поинтересовался Егор у деда. – Надеюсь, не пулемёт, каким Сухов нукеров Абдуллы в один присест уложил?
Арсений Константинович с ухмылкой покосился на внука:
— Это, батенька, такая штукенция, что по нонешним временам за неё куда больше пулемёта могут заломить. Это я в смысле деньжат… А вот и она!
Хозяин квартиры с некоторой торжественностью вернулся в комнату с квадратным чемоданчиком в руках. Положил его плашмя на табуретку в углу и, отвернув дужку замка с торца, медленно приоткрыл. Егор, впрочем, к тому моменту успел по внешнему виду предмета определить его предназначение: это был старенький патефон, какие, вероятно, изготовлялись ещё в довоенные годы. Металлическая заводная ручка, которую хозяин пристроил сбоку, позволяла не обременяться электропитанием: диск с наклеенным пурпурным слоем бархата начинал крутиться после нескольких плавных круговых движений руки. Мембрана с иглой на конце передавала вещание по искривленной трубе в раструб, а оттуда – в отверстие под звукоснимателем, находящимся здесь же, в корпусе патефона.
— Солидный аппарат, — заметил Егор без какой бы то ни было иронии в голосе. – На совесть склёпан. Никаких проводов и батареек, разве только иглами теперь не шибко балуют, а так бы ещё минимум сотню лет можно использовать. Раритет, однако…
— Нет, ты посмотри на него! – Дед выразительно мотнул головой в его сторону. – Кругом подкован. А ты говоришь, молодые поколения ничем, окромя мампьютеров, не интересуются! Вот как раз тебе пример акселерации с эрудицией в придачу…
— А ежели он ещё отгадает, кого я ставлю, то полюблю как сына родного, — подхватил Евгений Павлыч, аккуратно устанавливая на диск грампластинку. – Это вам не брейк-шейк-рокедролл…
Дед при этом так комично завертел своим тазом, что Егор, согнувшись пополам, чуть не задохнулся со смеху. Наконец послышались характерные шероховатые звуки потревоженного винила, и тенор Владимира Нечаева под аккордеон завёл «Костры горят далёкие…»
Егор перестал хохотать, выпрямился и, озабоченно почесав в затылке, медленно покачал головой:
— Сразу вот так, навскидку, не припомню. А память – она что цейссовские стёкла в бинокле: ежели не обрабатывать поверхности необходимой жидкостью, быстро запылятся и будут давать неверную информацию.
— Обрабатывать – это верно, но не заливать! Улавливаешь разницу? – вскинул вверх большой палец проницательный дед. – А ты, Павлыч – намёк?.. Нет, каков, а? Нами, старыми вояками, хороводить намылился!
— Вылитый Арсен в его годы! – подмигнув Егору, задорно проскрипел хозяин квартиры. – Только пикни что-нибудь поперёк – враз испепелит…
— Ладно уж прелюдиями аппетит нагуливать, — решил дед подытожить вступительную часть мероприятия. – А то мы уже напоминаем язычников с их ритуалом у пиршественного костра. Мне лично по душе вот тута… — И он со значительностью компанейского заводилы медленно расселся на небольшом креслице, загодя поставленном у столика. Егор опустился рядом на табурет, а Евгений Павлович – на стул ближе к патефону, дабы при случае менять пластинки.
— Банкуй, мой всесторонний, — обратился Арсений Константинович к Егору, кивая на стол. – А то уж солнце скоро в зените, а у нас и кони трезвые, и хлопцы не запряжены…
Разливая по рюмкам коньяк, Егор успел краем глаза подметить, что дед, несмотря на столь хорошо ему знакомую напускную бодрость, пересыпанную житейским сарказмом, поглядывает на хозяина квартиры с некоторой обеспокоенностью, вызванной, скорее всего, чем-то сегодня заново подмеченным. Предположив, что это может быть вызвано какими-то внешними переменами, связанными с возможным состоянием здоровья, он не стал наполнять и без того игрушечные ёмкости до краёв. Оба старика молча проследили за его священнодействием, после чего все медленно поднялись и взяли рюмашки.
— Ну, Палыч… — тихо произнёс дед Арсений. – Тебе, как хозяину, первое слово…
— За нас всех… За то, что выжили тогда и теперь живём… — прочувствованным и слегка осипшим голосом заговорил Евгений Павлович, переводя благодарные взоры с деда на внука. – За тех, кто не с нами… За вас, дорогие мои, что не забываете и пришли сюда… А я вот… козёл старый…
Тут он выронил рюмашку, которая покатилась со скатерти, а сам мелко затрясся в неожиданном плаче, закрыв лицо руками и издавая прерывистые свистящие звуки. Дед с Егором остолбенели.
— Ты что, Палыч! – воскликнул дед, переведя дух и с юношеской расторопностью подскакивая к своему другу. – Что с тобой, дружище? Неужто мы, два клоуна, так разбередили тебе душу своей квакалкой, что… А может, кто обидел тебя, дружище? Женик, ну скажи что-нибудь!
Тот продолжал часто и мелко всхлипывать и трястись. Арсений Константинович, оглянувшись на Егора, коротко мотнул головой: покури, дескать, в сторонке. Егор, быстро кивнув, тихонько, словно боясь кого-то разбудить, вышел на кухню и медленно затворил за собой дверь. «Ну вот, — вздохнул он. – Был праздник – и нету. Перестарались со своим шутовством. А может, всё-таки что-то и впрямь не так с этим Евгением Палычем? Старый человек как-никак, здоровье или с близкими беда, а мы как в уличном детском представлении, два массовика-затейника…»
Он постоял у окна, глядя на дворик. Две бабуси уже заняли свои рабочие места на скамеечках и, размеренно судача о чём-то, поглядывали вокруг себя, — вероятно, искали объект очередного внимания и обсуждения. Чья-то из них собачонка бодро обследовала близлежащую территорию, чаще всего без надобности, по привычке отставляя заднюю лапу у каждой выемки или кустика, словно проверяя таким образом целостность и незыблемость вверенного только ей понятного хозяйства. Егору вдруг почему-то подумалось, что эти константные фигуры находились здесь спокон веков, и что не было никаких войн и революционных перетрясок, всё текло своим неторопливым ходом по бесконечному руслу времени, а эти персоны с неизменным постоянством вот так натирали до блеска скамеечную поверхность и с апломбом древних мудрецов изрекали ценные прежде всего для самих себя замечания и апофегмы…
Солнце, поднявшееся над домами, освещало дворик, покрытый местами жёлтыми россыпями цветущих одуванчиков, словно разбросанных из своего лукошка. Влажная растительность переливалась мелким прозрачным бисером, кое-где с радужными спектральными оттенками. Егор от нечего делать принялся закрывать попеременно то левый, то правый глаз, чтобы, как в детстве, полюбоваться картинкой с близких друг другу, но всё же отдельных ракурсов. Потом вздохнул и сел на табурет. «Позвонить, что ли, домашним – сказать, что скоро приду?..»

Дед кратко и обстоятельно изложил всю ситуацию. Евгений Гладченко, чтобы выручить попавшую в банальную историю внучку («прогорела с коммерческими махина-… операциями»), продал все свои армейские регалии одному молодому человеку («примерно твоему ровеснику, Жорж»). Как быстро выяснилось, тот обмишулил ветерана с истинно молодецким нахрапом – заплатив почти вдвое меньше стоимости их на теневом рынке, с которым Евгений Павлович, естественно, никак не мог быть связан и потому не был знаком ни с конъюнктурой оного, ни с механизмом его деятельности.
— Но ты же понимаешь, внучек, — внушительно добавил дед, пристально глядя Егору в глаза, — что вся эта история не должна стать достоянием многоуважаемой общественности. Проку от её порицаний в адрес жулика, что от козлиной мочи, а нашему Женику только сраму нахвататься, — сам меркуешь, за что. А это для нашего брата-ветерана хуже костлявой.
— Я, деда, могу и тебе при случае сделать невинные глаза и поклясться, что впервой об этом слышу. Но дело ведь сейчас не во мне.
— А в ком? Или в чём?
— Может, ещё можно как-то всё исправить?
Дед поднял кустистые седые брови:
— А у тебя имеются соображения?
— Евген Палыч! – Егор потеребил лежащего на диване старика. – У вас не осталось данных этого, с позволенья сказать, покупателя? Вы как на него вышли?
Тот медленно поднялся и подошёл к стоявшей в углу комнаты тумбочке; с минуту повозившись в стопках бумаг, нашёл там небольшой клочок с нацарапанным номером телефона.
— В газете по объявлению. Прочитал, что вроде как интересуется антиквариатом и собирает наградную атрибутику разных времён. Ну я и подумал…
Дед громко фыркнул, уставившись в окно.
Помимо телефонного номера, там довольно коряво было выведено: «Коцур Г. П.» Егор, взглянув на неё, хмыкнул и покачал головой.
— А ведь и вправду Земля круглая. Знакомая фамилия. Да и инициалы как будто совпадают.
— В самом деле? – снова задвигал бровями Арсений Константинович. – И в какой отрасли действует сей таинственный знакомец? Надеюсь, ты с ним не на шибко дружеской ноге?
— Помилуйте-с!.. Евген Палыч, как он выглядел?
— Ну… Твоего примерно возраста, как уже говорили, — сморщив лоб, стал вспоминать Гладченко. – Росточком поменьше, среднего… Брюнет, усики с бородкой – такие, знаешь, под графьёв… Полноват, но не шибко… Да! Бородавка на щеке – правой, кажется… точно, правой.
Егор вздохнул:
— Он самый…
С Генкой Коцуром он был знаком со школьных лет: учились в параллельных классах. Ничем примечательным тот в те годы не выделялся, разве что склонность к купле-продажным поползновениям выявилась у него довольно рано. Начинал с жвачных и сувенирных предметов, постепенно усложняя свой ассортимент косметико-тряпичным, причём уже в старших классах в числе покупателей у него были не только однокашницы с азартно-щенячьим блеском в глазёнках, но и, по слухам, кое-кто из преподавательниц. У самого Егора до сих пор находился в пользовании немецкий перочинный ножик со всевозможным набором лезвий, приобретённый у Геночки за «чисто номинальную» сумму, равную по тем временам половине инженерного оклада. Справедливости ради, покупка оказалась стоящей и ни разу не подводила, что вполне могло сделать честь и послужить рекламой новоявленному Афанасию Никитину, разве что деятельность такого рода могла, помимо сомнительной прибыли, стать причиной временной принудительной отлучки (ежели, конечно, фортуна утратит к нему благосклонность). Однако чаша сия Коцура миновала, а со временем и стала наполняться, когда деятельность коммерческая перестала односторонне считаться спекуляцией, и целые орды её приспешников (не всегда, однако, по собственной воле) заполонили барахолки необъятной отчизны. Одно время и Егору довелось впрячься не от хорошей жизни в этот хомут товарно-денежных отношений, и потому он теперь не был столь категоричен в отношении свободного торгового предпринимательства, в отличие от большинства людей старшего поколения (в том числе своего деда), которые при одном упоминании об этом в лучшем случае с презрением воротили нос: разбазарили, дескать, что только можно, а теперь и гвоздя в стену забить не смогут… Геночка же Коцур, как можно было догадаться, отнюдь не нужды ради с головой окунулся в коммерческий водоворот, охвативший значительную часть работоспособного населения, оказавшегося не у дел в пост-советские времена. Барахтаясь в столь желаемой для себя среде, он, впрочем, не сделался одним из тех скороспелых нуворишей, ставших притчей во языцех в те и последующие годы. Вероятно, содержал свой капиталец под спудом, разве что не в ожидании, подобно ильфо-петровскому Корейко, лучших времён, а иногда всё-таки пуская его часть в оборот. До Егора доходили слухи, будто Геночка открыл собственную посредническую фирму где-то в Прибалтике, но, как это стало традиционным, не сошёлся с властями во взглядах в некоторых вопросах налоговой политики и, чудом избегнув ареста (скорее всего, замяв его с помощью вожделенных купюр), ретировался обратно в родные пенаты. Здесь он продолжил гнуть свою коммерческую линию, порхая в различных пирамидальных и маркетинговых структурах и проталкивая на рынок что только можно: от детских пелёнок до прокатных изделий отечественной металлургии. За последние годы Егор несколько раз случайно встречал его на улице; здоровкались, хлопали по плечам, сетовали на мизерные доходы, — одним словом, выказывали друг дружку признаки мирного сосуществования. Геночка, правда, звал на огонёк, как появится свободная минутка, – повздыхать за чаркой о славных школьных деньках, посудачить о том-сём, и на том их приветствия закруглялись…
И вот на сей раз коцуровский предпринимательский гений не оставил без внимания одинокого старика, нагло обмишулив того и утащив в своём клюве очередной предмет купли-продажи – фронтовые награды, — возможно, последнее, что ещё грело и поддерживало в этом человеке силы, чтобы окончательно не исчезнуть из этой жизни подобно истлевшей ветке на дне бурелома. Ещё больше Егора после расспросов изумил тот факт, что внучка облапошенного ветерана в тот же день, разузнав о спасительной для себя сделке, явилась-не-запылилась на пороге этой квартиры и, как нечто само собой разумеющееся, приняла всю без остатка сумму, даже не поинтересовавшись, откуда у бедного родного деда появились такие деньги. Сама собой напрашивалась версия о сговоре, однако Евгений Павлович начисто опроверг её, огородив родимое чадо со всей категоричностью, на какую был способен.
— И думать не смейте, слышите? – прямо задыхаясь от возмущения, восклицал он, заметно оживившись и даже привстав с дивана, на который бережно уложил его Арсений Константинович. – Если хоть краем уха разузнаю, что попытаетесь обратно эти железяки вернуть – можете забыть сюда дорогу! Ты слышал, меня, Арсен? За порог не пущу!..
Егор с дедом при этом исподтишка выразительно поглядывали друг на дружку, резонно полагая, что на сегодня мероприятия ещё, вероятно, пока что себя не исчерпали…

(Visited 12 times, 1 visits today)
2

Автор публикации

не в сети 1 неделя

Shel19

1 156
52 года
День рождения: 20 Мая 1966
flagКанада. Город: Melfort
Комментарии: 315Публикации: 61Регистрация: 29-03-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • номинант-конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • золото - конкурс Священная война

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *