«Тень тирана» часть 2-я

Публикация в Книге: ПОВЕСТЬ - \"Тень тирана\" - (Елена Васильева-Ленина)

Категории Книги: повести (приключения)

Я помню ощущение едкой дорожной пыли. Она попадала в рот, в глаза, въедалась в кожу, которая посерела и трескалась. Мои глаза раздирала боль от огненного солнца и пыли. Если потереть веки пальцами, то жесткий порошок впитается в них навсегда. Лицо мое распухло и болело так, что я не мог отвлечься, забыть, что сижу на камнях. Я думал, что в мире существует другая жизнь помимо жестокой реальности, в которой каждая минута кажется бесконечной, а сухая жара во всем теле поедает внутренности. И ни глотка воды, ни одной капельки! От жажды язык прилипал к небу, зубы казались чугунными решетками, которые противно скрипят при трении одной о другую. Невыносимое ощущение! Будто каждая частица тела начинает визжать и содрогаться. Я пробовал шевелиться и поворачивать голову, но шея затекла и превратилась в неподвижный каменный столб. Голова ныла. Я успокаивал себя одной мыслью: скоро это закончится!.. Еще один день на мостовой, и все в жизни станет безразлично, еще одна ночь, и тело одеревенеет окончательно. Стопы и ладони уже утратили чувствительность, скоро это омертвение подберется к сердцу, и наступит кромешная тьма бессознательности. Близость смерти высасывала из моего организма остатки жизни. Я считал, что все происходит именно таким образом, когда человек медленно отходит в иной мир, потому что не может больше жить.

Кто-то сказал над самым моим ухом: «Расселся…» Приоткрыв глаза, я увидел яркий свет. Он ослепил меня. Прежде чем лишиться чувств, я заметил, как надо мной склонилась чья-то высокая фигура. На фоне яркого солнца мне почудилось, что она совершенно черная, и на нее надет просторный плащ. Больше я ничего не помнил. Болезненная слабость увлекла меня в темноту, и я провалился…

Когда ко мне вернулось сознание и способность соображать, я обнаружил себя в чужой комнате. Я был вымыт и переодет, полулежал в подушках, а рядом с кроватью стоял высокий, но сутулый мужчина лет тридцати пяти. Он не выразил бурных эмоций по поводу моего воскрешения. Убедившись, что я ожил, он молча и деловито сунул мне в руку яблоко и ушел, оставив меня одного осматриваться в незнакомой обстановке. Сначала я подумал, что он выставит меня за дверь, едва я смогу ходить, но ничего подобного не произошло. Закончился первый день моего пребывания в доме спасителя, и меня никто не выгнал. Наоборот, хозяин проявил ко мне доброту и участие, о которых я забыл. Пока мы с мамой скитались, когда она погибла, а я сражался за право остаться в живых, я перестал верить в сердечность людей. Хотя прошло не так много времени с начала моих бедствий, каждая минута, проведенная мною в холоде, под дождем, в одиночестве и отчаянии, казалась вечностью, зависшей над счастливыми годами детства, превращенными в крохотный просвет из прошлого. Но я был еще ребенком, и забота, сытная еда, лечение и теплая постель быстро сделали свое дело. Я поправился и начал приноравливаться к обществу нового человека, еще чужого, но очень скоро ставшего для меня главным в целом мире.

Итак, я поселился у Тимоти Лайона, эсквайра.

Его дом представляет собой настоящее хранилище множества интересных вещей, разных эпох, удостоенных его внимания и собранных в одном месте. На полу лежит медвежья шкура, хотя эсквайр никогда не охотился, в углу висит деревянное копье, хотя он не принадлежал к рыцарскому роду. Если предмет ему нравился, то занимал определенную нишу в его доме. Гордость Лайона — фолиант о римских кесарях, который никогда не покидает его стола. Я видел, что он вечно открыт на одной странице – с жизнеописанием императора Нерона. Именно этот античный тиран был его тайным кумиром. Тогда я не понимал, что связывало их: давно упокоенного деспота и моего опекуна. Какие-то черты сластолюбца и живодера привлекали господина, характером вовсе не походившего на того, о ком упоенно читал. Он терпеть не может слуг по причине их болтливости и любопытства, поэтому держит одного лишь мажордома, который обладает главным преимуществом: он никогда не вмешивается в дела хозяина и занимается только содержанием дома. За умение молчать он получает большую часть своего жалования.

У Лайона было родовое поместье в уединенной и глубокой провинции, но он продал его и перебрался в Йорк, поближе к толпе и суетной жизни. Это он сделал не потому, что ему тяготило отшельничество в имении. Напротив, он обожает одиночество и ненавидит людей, потому что они могут просить у него каких-то жертв, а он ничем в своем быту не поступается. Его принципы — это святыня. Видимо, поэтому он не имеет ни жены, ни детей. И в город он переехал лишь затем, чтобы наблюдать за его жителями, они служили ему зрелищем, которое интересовало его пуще всего на свете. А в свободное от созерцания время он пишет пьесы, немного странные, но хорошие. Да, мне они нравились, хотя я не всегда понимал их смысл. Думаю, если бы они попали в руки Инквизиции, их автор закончил бы свои истории на костре. Возможно, Лайон и сам это понимал и не показывал их никому.

Видимо, у каждого человека в душе есть потребность о ком-то заботиться. Господин Лайон удовлетворил ее, выбрав меня. Если бы в тот ужасный день он не нашел меня умирающим в миазмах, я давно покоился бы в земле. Тимоти Лайон! Это имя стало для меня равным имени Господа. Никто из живущих на свете людей не сделал для меня больше, чем он. Он меня спас! Мне казалось, что он тоже искренне ко мне привязался. Чем же, как не любовью, объяснялись его хлопоты, его отеческое беспокойство обо мне? Я не раз задавал себе этот вопрос и думал, что нашел на него простой и естественный ответ. Сегодня я в этом не уверен. Особенно после его поступка я совершенно растерялся и перестал понимать, чем руководствовался мой благодетель, что вообще происходит в его умной и в то же время сумасбродной голове. Мир, содержащийся в ней, настолько сложен, что не укладывается ни в какие понятия. Это необычный человек. Я бы сказал, удивительный. Его нервозность, внезапно загорающиеся идеи, образ жизни и мыслей, неукротимая вспыльчивость и потрясающая сообразительность, питаемая богатейшим воображением – лишь несколько слов, которыми я с моим скудным изложением могу обрисовать этот образ. Со стороны глядя на его характер и поведение, любой сказал бы, что он страдает душевным расстройством. Быть может, так оно и есть. Но я не отношусь к числу людей с подобным мнением. Я слишком долго наблюдал за ним и слишком признателен ему, чтобы вынести такой холодный и безжалостный вердикт.

При всей неприязни к себе подобным он умеет быть великодушным. Хотя нечасто. Я думаю, мое спасение — один из редких актов его милосердия, но очень значительный для меня, ибо он изменил всю мою жизнь. Правда, теперь я не могу утверждать однозначно, что рад этому избавлению от смерти на улице или в ночлежке для нищих. Потому что, оказавшись в его обществе, я почувствовал, что медленно схожу с ума.

Сначала моему пребыванию под его кровом мог позавидовать кто угодно. Он покупал мне одежду и кормил с таким избытком, что через месяц я перестал узнавать в себе того тощего и оборванного сироту, каким был до знакомства с ним. Я превратился в упитанного, розовощекого мальчишку. Уже никто не решился бы обозвать меня бродягой или бросить мне в спину камень. Я находился под надежной защитой своего нового друга и опекуна. Я несказанно благодарен ему за заботы. Сын плотника и портнихи не умел различить ни одной буквы, грамота была мне совершенно неизвестна. Тимоти Лайон, обнаружив эту прореху в моем образовании, немедленно взялся за ее исправление. Честолюбие писателя не позволяло ему оставить воспитанника темным невеждой. Его порыв полностью отвечал моим собственным желаниям, и очень скоро я научился читать, писать и объясняться с изяществом благородного господина. Если я допускал ошибки в речи или письме, Лайон строго порицал меня. Ему требовался собеседник, достойный и равный, посему он выбрал меня и начал со скрупулезностью скульптора ваять из простолюдина образованного джентльмена. Я очень старался соответствовать его чаяниям. Мне хотелось, чтобы он мною гордился. Тогда я верил в его душевность и доброту. Хотя я ни на один день не забывал, что со мной произошло, я был вполне доволен своей жизнью. Одна только мысль не давала мне покоя и отравляла мое существование – я не мог забыть ужасной гибели матери, лица ее убийц висели у меня перед глазами неизгладимыми пятнами кошмара.

Не в силах носить в себе эту тяжесть, я отважился выплеснуть ее перед сэром Тимоти – так я называл его. Я думал, мне станет легче, если я поделюсь с ним, как с единственно близким человеком, моей незаживающей трагедией. Он слушал с таким глубоким вниманием, что кровь схлынула с его лица, а в глазах загорелось что-то неистовое. Когда я закончил рассказ, он еще полчаса сидел без движения в своем кресле и смотрел на меня, не отрываясь, не моргая, точно его парализовало. Нужно отдать ему должное: за тот недолгий период моего пребывания в его доме – то есть около трех месяцев – он ни разу не спрашивал меня, кто я, откуда родом, как я очутился на улице Йорка в полуобморочном состоянии. Хотя меня это удивляло, я мысленно благодарил его за тактичность. Позднее я стал замечать, что он наблюдает за мной очень пристально и жадно, будто алхимик, ищущий формулу философского камня. Откровенно поведав ему свою беду, я удовлетворил его любопытство. Я понял, что он испытал именно удовлетворение, потому что через полчаса молчания я увидел реакцию, совершенно неожиданную и неуместную. Представляете, святой отец, он торжествующе улыбнулся! А потом сказал: «Я почти не ошибся. Именно такой я написал твою историю. Единственное отличие в ней – твою мать не зарезали, а утопили.» Я не могу передать степени моего разочарования, гнева, изумления! Боль, уничтожавшая мое сердце, ставшая главной в моем существовании, страдание, которому я не знал конца, моя несчастная память стали объектом его извращенных домыслов. И он не постеснялся мне об этом сказать! Я полагал, что мир перевернется, услышав мой душевный крик, а Лайон, приглядывая за мной, как за зверушкой, обратил его в ничего не означающие слова на клочках бумаги. Я почувствовал себя невероятно униженным и мелким. Тогда я впервые усомнился в его благородстве и способности любить, чувствовать чужую боль. Я так обиделся, что не хотел ни видеть, ни слышать его. Я даже хотел уйти. Но мне было всего четырнадцать лет, а детство прощает и забывает многое. У такого фантазера, как мистер Тимоти, нашлось много способов для перемирия. Уже вечером того же дня я получил в подарок деревянный ножик и играл с ним на ковре у камина, у ног своего опекуна. А он смеялся над моими забавами. Он следил за моим ребячеством и что-то записывал в книжицу, к которой подшивал все новые листки бумаги. Я часто видел, как он это делает. Я помню его красивую вазу с черными перьями. И еще у него очень изящные руки с безупречно ухоженными ногтями… И одежда у него всегда модная и дорогая, правда, свободного покроя, чтобы скрывать растущий на спине горб. Этот физический недостаток не особо бросается в глаза, хотя и причиняет его обладателю некоторые неудобства. Словно постоянно носишь за плечами мешок, от которого хочется клониться к земле. Хотя сэр Тимоти вполне грациозен…

Юноша зевнул во весь рот и отправил туда кусочек сыра, дабы жеванием унять дрожь от волнения и усталости.

— Простите, padre. Я не спал и не ел дня три. Только сейчас я начинаю чувствовать, что оголодал и переутомился. Тимоти Лайон, сам того не ведая, выпил до дна все мои нервы, источил зудом все корни моего древа. Вообще-то мы с ним ладили. Вернее я подстраивался под его образ жизни. Он — абсолютный мизантроп, и я хорошо это усвоил. Настрадавшись в прошлом, я дорожил своим положением и его попечительством, я боялся помешать ему или раздражить, и писателя вполне устраивало, что его компаньон – тихоня. Годы нашего сосуществования я вспоминаю со смешанным чувством благодарности и отчужденности. Он даровал мне новое рождение, но, воскресив меня, сделал своей марионеткой, играл мною, когда ему хотелось, и прятал в сундук, вдоволь натешившись.

Эсквайр отличается болезненной щепетильностью и мнительностью, очень боится эпидемий. Поэтому во время вспышки малярии мы несколько месяцев не выходили из дома. За дополнительную плату торговцы приносили нам еду на крыльцо, и ее в корзине поднимали наверх через открытое окно. В минуты доставки пищи сэр Тимоти уходил в дальний угол и отворачивался, пока ставни не запирались. Мы сидели в комнатах, как добровольные арестанты, много читали, проводили время в разговорах. Он охотно занимался моим развитием, но ему постепенно становилось скучно. Как человек, получающий темы для творчества из наблюдений, он тяготился своим заточением и сделался нетерпимым. Мой благодетель начал работу над новой пьесой, но она не получалась. Он зачитывал мне первые акты, я хвалил, но он все равно ходил в недовольных. Говорил, что ему не хватает образности, искал что-то неуловимое, грезил наяву, общался с невидимыми людьми. И злился. Швырялся перьями, разливал по полу чернила. Порой он лежал, уставив лицо к потолку, много пил и молчал. В другой час становился безудержно весел, пока не подкатывала новая волна апатии. Он искал что-то, понятное только ему. Я спрашивал, что ему недостает, обещал принести все, что он попросит. «Если бы я знал…» — отвечал он.

Лайон прослышал о странном проповеднике, который на площади смущает умы легковерных речами о преисподней. Глаза его разгорелись интересом: вот она, остринка для «пресного» текста. Едва риск заразиться исчез, сэр Тимоти отважился удовлетворить свое любопытство. Мы пошли смотреть на сомнительного оратора. Тот стоял у чумного столба и с громкостью иерихонской трубы сулил всем христианам скорый и мучительный конец. От одного взгляда на него ноги мои подкосились. Хоть он и прикрывался монашеской рясой, никакой это был не монах. Я окунулся в прежний свой кошмар. Убийца моей матери, насильник, занесший над нею нож, явился в Йорк и принес с собой зло и пагубу. Я не мог отвести от него глаз, сдерживая первый порыв броситься на это воплощение дьявола. Он меня не заметил. Да и не узнал бы при встрече. Ведь теперь я внешне не отличался от сынка из зажиточной семьи.

— Сам перст Божий указал вам путь и вывел на этого преступника, — сказал пастор. Рассказ молодого незнакомца захватывал его все больше.

— Тогда он вел греховодника и безумца, — ответил тот. – Но я не жалею, что оказался на этом пути. Мне больно, страшно… Но я не жалею! Я все рассказал сэру Тимоти. Видели бы вы, каким внутренним огнем воспылали его глаза! «Вот это тема! — охнул он. — У нее должно быть продолжение». И неутомимый авантюрист принялся за развитие сюжета. Мне даже не приходилось ни о чем думать, за несколько минут механизм фантазии в его голове закрутился с бешеной скоростью. Мне оставалось только довериться его решениям, ибо зла причинить мне они не могли и совпадали с моими помыслами. Похоже, Лайон разделял мое желание оторвать мерзавцу голову. Едва тот закончил сеять свою скверну и собрался улизнуть с площади, покуда не явилась стража, мы, как две заправские ищейки, прячась в тень и прикидываясь невидимками, двинулись за ним. От кого угодно ему удалось бы скрыться, но только не от моего спутника. Он будто знал наперед каждый шаг этой твари. Я не столько отдавался своим мыслям о возмездии, сколь восхищался его талантом шпионажа.

Мы крались проулками за черной фигурой, которая, хлопая мантией, торопилась в неизвестном направлении. В городской сутолоке расстояние между нами то увеличивалось, то сокращалось. Мы соблюдали осторожность, и богохульник нас не заметил. Правда, один раз мне почудилось, он что-то заподозрил. Он на полминуты остановился и обернулся, уставившись прямо на нас. Лайон тут же уронил наземь перчатку, и мы вдвоем нагнулись ее поднимать. Потом продолжили путь, уже аккуратнее и не так рьяно приглядывая за лжемонахом. Азарт преследования полностью овладел сэром Тимоти, он даже помолодел и напоминал школяра. Сам того не ведая, негодяй привел нас к полузаброшенному дому на берегу Уз и скрылся в нем. Мы постояли полчаса, дабы не создавать впечатление погони, затем неторопливо подошли к этой цитадели мрака и зла. Не приближаясь к окнам, мы обошли ее кругом. Вид у дома был совершенно не жилой, мне и в голову не могло прийти, что здесь обитает кто-то, кроме летучих мышей и призраков. Поэтому я вздрогнул и отскочил в сторону сэра Тимоти, когда из двери выглянула молодая женщина с глубоким декольте и развязно осведомилась: «Тебе нужна подружка? Приходи вечером, ты ее получишь.» У меня язык прилип к небу, а мой деловой опекун вдруг направился к ней. Чопорный привереда преобразился в полупьяного повесу и заговорил с девицей таким манером, будто всю жизнь волочился за особами, подобными ей. Сначала она дерзила ему, но было видно, что он ей понравился. Он даже пожал ей пальцы и вложил в них монетку. Когда она исчезла за дверью, а он повернулся ко мне, у него было такое лицо, словно он наступил на жабу.

Мы возвращались медленно. Я помню каждый шаг, пока мы в молчании поднимались по лестнице в кабинет сэра Тимоти, каждая ступенька вибрировала в такт моим мыслям. Меня мучило, что я не набрался решимости, чтобы расправиться с губителем немедленно. Лайон угадал мои муки. Он ведь невероятно прозорлив и умен! Я только успевал продумать вопрос, а он уже знал на него ответ. «Это притон сатанистов, — сказал он. – Проститутки у них – для отвода глаз. Ну и для разврата, конечно. Мы вдвоем могли с ним справиться, но наделали бы шуму и все испортили. Нас проводили бы в тюрьму за покушение на убийство, а остальные сектанты тем временем благополучно скрылись бы. А нам нужны они все! Иначе несчастные женщины с детьми, вроде тебя и твоей матери, продолжат умирать от их рук.» Он был прав, но я сомневался, что мы можем возложить на себя обязанности Фемиды. Однако идея выдать сектантов властям Лайону не понравилась. «Они отрекутся или покаются, и их помилуют. Выпорют на прощание и отпустят. Про тебя скажут, что ты блажной. А однажды вечером нас обоих подкараулят. Не лучше ли их опередить?» Он призадумался, перебирая ножи для очинки перьев. «Знаешь, как казнят еретиков? – спросил он. – Их сжигают. Устроим кое-кому жаркую ночку?» Я мечтал о мести, но представлял ее себе, как некий варварский набег в угаре неуправляемой ярости. У сэра Тимоти не было причин для таких желаний, и все его порывы обычно изливались в чернильные, трудно разбираемые каракули на бумаге. Сначала я подумал, что он шутит. Я никогда не знал наверняка, говорит он серьезно или просто бравирует. Я знал его, как ленивого домоседа, любящего наблюдать за миром из окна. Его фантазии хватало, чтобы описать шторм, глядя на мутную водицу в тазике для умывания. Он рассказывал о Вавилонской башне в таких красках, что я ощущал солнечный зной и шероховатость камней. Он мог сочинить про костер, но… святые угодники, я ошибся. Он увлекся новой и жуткой идеей!

Лайон не пил крепких напитков. Слава Богу! Иначе его рассудок бы ускакал прочь, разбился вдребезги. Мозг оплавился бы о раскалившиеся в нем мысли, которые бьются в висках, когда им тесно в черепной коробке. Он глотнул вина, его лицо покрылось возбужденными пятнами. Его взгляд упал на манускрипт о древних кесарях. «Император Нерон приказал сжечь целый Рим. Я же сожгу один единственный дом и посмотрю, как это сооруженное человеческими руками и несовершенное творение исчезнет в огне. Нерон убивал христиан, я же покончу с порождениями ада. И напишу об этом! Я напишу самый великий свой труд! Если можно было одному, то отчего нельзя другому?» Он пришел в восторг от своей затеи. Ажиотаж и мощный заряд энергии, который он щедро выплескивал на меня, уже напоминал огонь, предназначавшийся сектантам, но жегший и меня, и его самого.

Сначала он колебался признаться, что способен на такой отчаянный и дерзкий поступок, и рассуждал о нем, как о новой пьесе, но мысль о настоящем поджоге так овладела им, что он начал ею попросту бредить. Он вынашивал ее, продумывал до мелочей. Под видом прогулки он тащил меня к притону, мы обходили его вокруг по несколько раз, осматривали, стараясь никому не попадаться на глаза. притаившись за выступами Лендалской башни, мы подолгу стояли и смотрели, кто заходит в дом и выходит из него. Это происходило редко, не чаще одного-двух раз за день, своего врага я видел несколько дней подряд. Кулаки мои сжимались, а Лайон, испытывая мое терпение, удерживал и науськивал одновременно. Он вкладывал в меня свои убеждения, как кормят обедом страдающего истощением: по чуть-чуть, по капле, регулярно и настойчиво, до полного выздоровления. Мы варились друг в друге, как два блюда в общем котле. Когда мы оказывались наедине, а это случалось постоянно, он твердил мне только об одном. Раньше он часто запирался в кабинете и сердился, что я отвлекаю его от работы. Теперь он сам звал меня и продолжал свою песню, наблюдая, как каждая ее нота проникает мне под кожу и впивается в сознание. «Я поражаюсь твоей мягкотелости, — заявил мне он, буднично обгладывая куриную ножку за столом, — Ты первый должен взывать к богине мести Фурине, чтобы она направила тебя. А вместо тебя хлопочу я. Чего ты боишься? Ты меня еще отблагодаришь! Ты себе никогда не простишь, если упустишь свой шанс. А как сладок час расплаты!..» Не будучи по натуре лидером или полководцем, он умел так далеко завести меня в дебри своих наущений, что выбраться из них не было никаких возможностей. Он будил меня посреди ночи, изводил своими соображениями, воскрешал воспоминания детства, читал вслух Иоанна Богослова, что прежде никогда не делал. Упрекая меня и называя бесхребетным слизняком, он довел меня до состояния истерии. И все повторял имя римского императора, рассказывал его историю. Это длилось около месяца. В течение стараний Лайона над моей изнывающей душой я снова увидел гнусного проповедника на площади. Он захаживал в людные места и хулил церковь, призывая горожан, особенно нищих и прожигателей времени, следовать за ним, якобы его дорога – единственная к счастью и власти над миром. Окажись он один в переулке, я перерезал бы ему горло, как поступил он. Но я снова испугался. Вокруг было много народу, и он опять исчез быстрее ветра, а я так и остался стоять среди толпы, снедаемый гноем собственного бессилия. В голове моей набатом гремел голос сэра Тимоти, словно откровение пророка.

Возможно, я трусливый мямля, но я не отваживался помчаться с факелом к дому, где находилось несколько человек, среди которых моли оказаться невинные. Пусть они были падшими девками или заблудшими, я не был уверен, что готов лишить их жизни. Мне был нужен только один выходец из ада, существо, которое я не могу назвать человеком. Но сэр Тимоти утверждал, что в этом вертепе чистых душ нет, ибо все они переступили его порог и играют по заведенным там правилам. Он методично готовил меня, как учитель, великолепный теоретик, причем без личной практики. Оказывается, убить человека непросто. Пока я бездействовал, сэр Тимоти начал мрачнеть. Два дня он и вовсе со мной не разговаривал, но я-то знал, что он не отступился. Он затевал что-то новое. И в один вечер все решилось…

Сэр Тимоти очень педантичен и рано ложится спать, если не работает. Однажды он изменил своим привычкам. Он ушел из дома до заката и долго не возвращался. Он ничего не сказал перед уходом, ибо вообще никогда не отчитывался и не посвящал в свои планы. Его не было даже за полночь! Я не находил себе места, мне казалось, с ним случилось что-то страшное. По кабакам он не шастал, по девкам – тоже. Брезгливому чистюле нечего было делать ночью на улице. Я обегал несколько прилегающих кварталов, но его не нашел. Тогда я бухнулся на колени перед Богоматерью и начал истово молиться. Ближе к рассвету Лайон появился. Глаза его блестели таинственной возбужденностью. «Я ходил туда, в этот дом, — проговорил он. – Это сущее логово! У них на середине подвала – каменный алтарь, он свершают человеческие жертвоприношения. Я абсолютно в том уверен. Они заманивают людей дешевыми проститутками, опаивают их какой-то дрянью и убивают.» «Но как вам удалось туда проникнуть и уйти невредимым?» — вскричал я в страшном волнении. «Сам удивляюсь, — он искренне пожал плечами. – Наверно, мне просто повезло. Может, шлюшке захотелось, чтобы я еще вернулся, и она меня выпустила тайком.» Он сделал в воздухе жест, будто сыплет монеты, потом в изнеможении плюхнулся на диван. Я отказывался узнавать сэра Тимоти. Он вжился в новую роль, совершенно ему не свойственную. Чтобы человек, который прятался от открытого окна во время эпидемии, отправился к потаскухе ради химерного приключения? Я принес ему эль, который он очень любил. «Вам больше нельзя там появляться…» «Знаю. Дважды мне не посчастливится. И тебе тоже. Тебя узнают и прикончат на месте. Но ждать больше нельзя! Настает день расплаты! Они заслуживают кары, и я должен это видеть. Они приговорены. Завтра мы казним их. Всех!» Моя нерешительность разозлила его, и он плеснул на меня гневом. «Твоя мать умерла. Ты едва спасся. Я сам сегодня рисковал жизнью ради тебя. И ты еще колеблешься? Неужели ты не хочешь справедливости?» Мой Везувий взорвался, он добился своего. Я исстрадался носить меч возмездия, которое до сих пор не настигло виновного. «Хочу! – закричал я, не выдержав натиска. – Я хочу справедливости! И я на все согласен ради нее» Я поклялся Лайону, что пойду с ним и сделаю, что он прикажет. Отступать я не могу! Едва я это сказал, его лицо озарилось победной радостью. Воодушевившись, он принялся в подробностях посвящать меня в план действий. Оказывается, за нынешний рисковый визит он успел изучить весь первый этаж и даже взглянуть на подвал. И я опять восхвалил небеса, что он стоит передо мной, живой и непострадавший, ибо только лисья хитрость и взятка алчной девице позволили ему выйти на свободу.

Views All Time
Views All Time
146
Views Today
Views Today
1
(Visited 70 times, 1 visits today)
6

Автор публикации

не в сети 11 часов

Елена Васильева-Ленина

7 258
43 года
День рождения: 19 Мая 1975
Россия. Город: Москва
Комментарии: 1902Публикации: 229Регистрация: 23-06-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • симпатия - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • золото - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?
  • симпатия - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО
  • бронза - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?
  • золото - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ
  • золото-конкурс Вредные советы
  • золото - конкурс НИКТО НЕ ЗАБЫТ

14 комментариев к “«Тень тирана» часть 2-я”

  1. Какой необычный и страшный человек. Но поступил он правильно, по моему мнению. Гнездо греха стоило выжечь.

    Очень сильно!

    А мои произведения, между прочим, здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups :)
    2
    1. Спасибо, Сашенька! Я сама, честно говоря, не определилась в своем отношении к Тимоти Лайону. Положительный он или отрицательный? Но он мне определенно нравится, с его эксцентричностью. Еще третья часть будет))) Заходи)))

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
      1. Непременно зайду, Леночка.

        А что я ещё из твоего пропустила? Так была загружена, некогда было ленту прокрутить.

        А мои произведения, между прочим, здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups :)
        2
        1. Если из конкурсных, то стихотворения "Ты знаешь, папа", "Пройти по воздуху". Конкурсный рассказ "Поделите меня надвое". Еще я 12 главу "Охотников" выложила))) Жду тебя )))

          Сама погрязла в работе. На одном мониторе 13-я глава, на другом — кровля храма. Глаза вразбежку…

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          2
  2. Ленчик, я наверное невнимательно читаю, но нигде не увидела имени нашего убийцы) Мне нравится, что ты умеешь держать накал при нарастающем напряжении читателя.

    2
    1. Ты права, Кариша! Имени нет))) Если в конце рассказа (3-я часть) у тебя останется этот вопрос, я с удовольствием расскажу, что я имела в виду, оставляя его безымянным))) Спасибо, солнце! Я рада, что ты читаешь мои произведения!

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
      1. Попытаюсь догадаться)) Кстати, повесть могла бы поучаствовать и в новом конкурсе. С конкурсным не тяни!laugh

        2
        1. Конкурсное пока в виде сюжета))) Я всей душой, руками и фантазиями буду стараться успеть))) "Тиран" все же не детектив, а скорее психологический прессинг на рассказчика. Ведь загадки убийства здесь нет, как положено детективному жанру)))

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          0
  3. Мощно и характерно. А мне нравится этот сэр Тимоти. Есть в нём притягивающая сложность. Вот мальчик этот как-то действительно мягкотел. Хотя скорее всего, это от пережитого. И именно такие чаще всего и способны на непредсказуемые поступки.

    2
    1. Спасибо, Игорек))) Мне он тоже нравится))) Юноша попал под его влияние, сам того не понимая, что жить без него уже не сможет. Слишком много Лайон для него сделал.

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
  4. Я бы сказала, что повествование в духе Г. Лавкрафта. Даже похоже по стилю изложения. Мальчик, конечно боится совершить такой противозаконный поступок, но он ведь еще слишком молод, а Лайан несомненно аванттюрист.

    Крайне интересно!

    0
    1. Спасибо большое, Аглая))) Авантюризма этому фантазеру не занимать. Он же все-таки писатель)))

      Вы меня заинтриговали сравнением с Лавркрафтом. К стыду своему, не читала((( Теперь обязательно почитаю)))

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *