Тамбовский волк ефрейтор Лузгин. Часть вторая

Публикация в группе: Тамбовский волк ефрейтор Лузгин (ВОЕННАЯ ПОВЕСТЬ)

днев

                                                             III

  Реплика взводного командира в адрес Пашки была достоверна лишь отчасти. Действительно, Павел Макарович Лузгин, 196… года рождения, являлся уроженцем районного центра Уварова Тамбовской области. Однако ничего общего с «достопримечательностью» тамошних лесов, с которой никому не охота заводить товарищеских взаимоотношений, он не имел. Более того: открытый нрав и бескорыстная натура, отсутствие капканной хватки снискали ему как на родине, так и в полку репутацию личности добродушной и незлопамятной, с оттенком некоторой беспечности прежде всего к самому себе. Этим нередко пользовались окружающие, чтобы на его фоне выгодно отметить собственную значимость, как это сделал, к примеру, Джумабаев в эпизоде с поручением Чепракова. В то же время подобные сценки носили мелкий локальный характер и серьезных последствий ни для Пашки, ни для его подковыристых оппонентов не имели.

  Пашка не хотел и не умел находить для себя врагов. Их у него и не имелось с самого детства, хотя и близких друзей – тоже. Видимо, чтобы претендовать на близкую и нерушимую дружбу, необходимы определенные требования по части ответственности за нее, некоторой солидности в характере. Пашка же, по мнению большинства, этими качествами не обладал, хотя приятелей и хороших знакомых в Уварове у него было хоть отбавляй. Особенно когда дело касалось рыбалки.

  Это занятие поглощало львиную долю его доармейской жизни и было подлинной страстью еще со времен хождения под стол. В семье Лузгиных любили шутить (а возможно, так оно и было), что Пашку сочинили на рыбалке в период затишья между клёвами. С годами заходить в тесную комнатенку, где обитал юный энтузиаст водного промысла, становилось всё опасней. Многочисленные приспособления для отлова едва ли не всей пресноводной фауны грозили переступившему порог оказаться в силковом плену всерьез и надолго. Замысловатые удилища, спиннинговые конструкции, донные «закидухи» и «топтухи», «пауки» и прочее нередко становилось весомыми причинами для семейных конфликтов, поднимаемых со стороны активной женской половиной – матерью, бабкой и особенно младшей сестренкой Ксюхой. К счастью, эти передряги не носили затяжного характера, и страсти потихоньку затухали, когда начинали вспоминать, что вся эта «трехомудия» (по выражению ехидной Ксюхи) служит не только для забавы, но и вносит заметное пополнение в семейный очаг. Ибо продовольственный кризис 80-х, всё крепче удушая государство своими безжалостными клешнями, ощутимее всего бил по российским провинциям, опустошая помещения для торговли съестным и заставляя их принимать всё более жалкий вид как снаружи, так и внутри. Поэтому для Лузгиных появление в дверях насквозь провонявшегося рыбой Пашки с рюкзаком заставляло вскакивать со своих мест всех обитателей квартиры – от солидного главы семейства Макара Степаныча до Ксюхиного любимца кота Проньки. Пашкины возвращения с рыбалки постепенно стали маленькими праздничными ритуалами в семье, где издавна питали слабость к рыбным деликатесам, а за неимением оных – к полуфабрикатам аналогичного происхождения.

  Так продолжалось до предыдущей осени, когда рыболовному корифею пришлось с глубоким вздохом поменять шикарные резиновые сапоги с раструбами до пояса – на кирзовые с литыми подошвами. Соломенные космы обкорнать до основания, выставив на свет божий круглый затылок и достаточно лопухастые уши. Опоясаться суровым кожаным ремнем с отчеканенной звездой на бляхе. Нахлобучить вонькую от нафталина шапку-ушанку. Схватить в руки вместо удилища АК-47 или, что случалось гораздо чаще – швабру, и, наконец, заступить по приказу министра обороны на боевые посты для нее. Пашка стал рядовым Лузгиным, заряжающим 152-миллиметровой гаубицы, а по совместительству – посыльным. Официальным – к командиру батареи капитану Венедиктову, неофициальным – в прочие места, в том числе и в минометную батарею со старой как смерть целью. Пашка служил последней верой и правдой в течение целого года, таская дюралевую флягу с постоянством корабельного хронометра, пока не влип в уже известную историю и тем самым бесславно завершил неофициальную карьеру дивизионного гонца.

 Его любили посылать по двум причинам. Первая: у минометчиков служил каптерщиком Пашкин земляк; ничего удивительного, что еще с первых месяцев службы сделался боец Лузгин желанным гостем в чертоге у на сей раз истинного тамбовского волка – сержанта Карпухина, сурового и драчливого детины, но искреннего благодетеля в отношении своего «братана».

  — Зёма, — не раз доверительно сообщал Карпухин Пашке. – Ты только дай знать, если кто из дембелей хоть пальцем тронет. Я ему, падле, все хрящи порубаю, ясно?..

 Но Пашка не собирался идти на конфронтацию со своими сослуживцами. И не потому, что боялся. Просто такого уж был он склада – не мог и не хотел быть причиной чьей-то пусть не беды, а хотя бы неприятности, чьего-то унижения. И поэтому охотно шел на уступки, тем самым нередко следуя на поводу самых наглых, как в случае с последним заходом в каптерку минометной батареи. Это и было второй причиной, по которой волей-неволей приходилось смиряться с ролью побегушника: у страждущих воинов артдивизиона не болели головы как в прямом, так и в переносном смысле, поскольку наш герой был безотказен в любой просьбе.

  Эта сторона его характера с первых же дней службы была хорошо выявлена и впоследствии подвергалась неоднократному эксплуатированию не только сословием дембелей. С просьбой помочь, одолжить чего-нибудь на время, сходить и принести что-либо к Пашке обращались постоянно и безо всякого риска получить сконфуженную отговорку. Еще одной чертой его натуры было весьма расплывчатое понятие о частной собственности. Пашка охотно давал попользоваться любой из своих личных вещей, редко требуя затем ее назад. Частенько ему же приходилось от этого и страдать: дав кому-нибудь, например, сапожную щетку, он потом об этом забывал, а через какое-то время оказывался сам с протянутой рукой, в тот час как прижимистые сослуживцы, посмеиваясь, могли запросто сунуть в ответ на просьбу кукиш под нос. Так и получалось, что почти все предметы солдатского личного обихода, выданные или купленные на определенный срок, у Пашки как-то незаметно улетучивались еще задолго до его истечения. Впервые это проявилось, когда молодой боец Лузгин прибыл в батарею после трехмесячного карантинного курса с целью прохождения дальнейшей службы.

  И хотя всех «стариков» традиционно предупредили о наказании за мародерство, молодое пополнение, застроенное в неурочное ночное время в батарейной каптерке, всё же имело душевную беседу с представителями пожилого солдатского сословия.

  «Мужики, вы должны понять, что все мы живем одной семьей, где нужно помогать друг другу. Сегодня ты «дух», но когда-то и любой из нас был таким же. Поймите нас правильно: разве это мародерство, когда молодой помогает старому, махнувшись, скажем, шинелью или парадкой. Это просто дань уважения в отношении ветерана… Сегодня ты помог «дедушке» экипироваться на Дембель, завтра он поможет тебе в освоении техники… И не слушайте вы этого старшину, он вам еще за время службы остохренеет…» И так далее.

  Пашка внимал этим лицемерным речам с полным пониманием, и в его отзывчивой душе даже затеплилась щемящая жалость ко всем изнуренным почти двухлетней муштрой старшим собратьям по оружию. А ведь и в самом деле – когда-нибудь и он займет их место, почему же в таком случае не пойти навстречу просьбам ветеранов? Если что надо – возьми, друг, мне этого казенного барахла не жалко!..

  И с той поры на Пашкиной голове стала красоваться пропаленная и проплешенная ушанка приблизительно такого же возраста, что и ее новый хозяин. Выданная же в карантине три месяца назад – пополнила, слегка видоизменившись, каптерочную галерею, где словно на выставке дожидались своего часа нарядные дембельские полупапахи с выпуклыми сверкающими кокардами. Похожая история вышла с обувкой: Пашкины ботинки 42-го размера – самого ходового – пришлось даже разыграть по жребию, как и парадный китель, надеванный лишь в день присяги и отданный в обмен на обточенный молью и почему-то с инженерно-саперными знаками отличия в петлицах и на рукаве. Кроме того, бескорыстная душа не без сочувствия вняла просьбе рядового Карелидзе о дружеской сделке по поводу сапог, в результате чего вместо новеньких кирзовых Пашка напялил стоптанные и дырявые, великодушно позволив кацо дослуживать с чистой совестью джигита… Что же касалось ремня, то Пашка спустил его еще в карантине, имея неосторожность быть застигнутым врасплох на посудомойке, куда относил в обеденное время грязную посуду со стола. Поэтому впоследствии, к немалому огорчению ветеранов батареи, Пашка перетягивался облезлой полоской кожи с покореженным куском металла посередине, назвать которую ремнём можно было лишь в условиях плохой видимости.

 Нетрудно догадаться, что данное перевоплощение восстановило против рядового Лузгина кое-кого из офицерского состава. В сущности, любой из бойцов молодого пополнения в дивизионе подвергся аналогичной обработке снаружи, только почему-то именно на нем это оказалось наиболее заметно. Старшина батареи прапорщик Марченя громко причитал на всю казарму:

 — Я што – буду табе кожны раз форму паднаулять, битюк ты недаделаны! Дзе ж я тапер новыя сапоги достану, шшоб батарэя не пазорылась зза твайго виду, а?.. Во дык падарачак на маю галавý!..

  Командир взвода, в который попал служить Пашка, тогда еще лейтенант Чепраков, изящный и франтоватый красавчик, заметил, ухмыляясь, по этому поводу:

  — Не переживай, Петюня, что ни делается – всё к лучшему… Зато будет теперь кому ночной покой личного состава оберегать…

 Вот как получилось, что тумбочка дневального достаточно прочно утвердилась под расхлябанными сапогами кацо, переданными в качестве дружественного залога рядовому Лузгину. А проницательный взор Чепракова мгновенно отметил, на ком выгодно время от времени проехаться, дабы отточить собственное остроумие и командирскую выучку.

 Нельзя сказать, что Пашка оказался плохим солдатом. Свои обязанности он выполнял добросовестно и исправно, никогда не отлынивая от грязной и хлопотливой работенки. К тому же наличие некоторого житейского опыта позволяло ему избегнуть мелких неприятных моментов, связанных с типичными для многих молодых бойцов проявлениями растерянности и нерасторопности, из-за которых последних зачастую необдуманно обвиняют в тупости и никчемности, доходя порой до оскорблений и проклятий. Несмотря на внешнюю бесхребетность, Пашкино серое вещество все же отличалось быстротой восприятия и колкостью мышления, в чём многие довольно скоро убедились. И со временем сослуживцы начали ценить его сообразительность и находчивость в некоторых аспектах казарменного бытия, нередко ставя Пашку в пример иным «духам». Дедовщина в артиллерийском дивизионе существовала во всех своих проявлениях, однако выплескивалась на каждом из молодняка по-разному. Рукоприкладства, например, обходили Пашку стороной: как-то не подымалась на него рука. То ли не находилось для этого причин, то ли внешний его обезоруживающий вид всякий раз охлаждал от попыток закатить тумака с целью профилактического воспитания. Ибо стоило Пашке изобразить на лице виноватую и застенчивую улыбку, как даже самый свирепый и агрессивный потомок воинственных горцев тут же словно оттаивал: «Эх ты, репейник лопоухий… Ладно, живи, пока я добрый…»

  Тем не менее, многие остальные тяготы солдатской молодости Пашка тащил по полной программе. Это происходило не только обязываемому положению «духа», но и во многом благодаря вмешательству со стороны взводного Чепракова. Не то чтобы Чепраков невзлюбил Пашку, скорее наоборот – глядящему на земную суету сквозь призму иронии аристократу наших дней становилось скучновато, если поблизости не оказывалось «Мелюзгина» и не над кем было подтрунить. Сам того не сознавая, Чепраков невольно сделался Пашкиным «крестным» — как выразился однажды командир батареи капитан Венедиктов, подразумевая под этим тот факт, что «своими зацепками и периодическим затыканием Лузгиным всех дыр, Чепраков способствует всесторонней закалке того как солдата»…

  Несмотря на обилие взысканий от командира взвода, Пашка отнюдь не точил на него в душе кинжал. Это красноречиво свидетельствовало о том, что характер его с течением службы не менялся. Как, впрочем, и отношение к нему окружающих: свой, дескать, в доску, рубаха-парень, хотя слишком доверчивый и безалаберный. В течение целого года – ни копейки за душой: всегда охотно «одалживал», не взимая обратно, как и личное имущество. Когда Светка Михалёва, бывшая Пашкина одноклассница, прислала, наконец, письмецо с фотографией, вся батарея с восторженным ревом и скабрезными репликами едва не разорвала в клочья изображение «герл-френд», затаскав карточку по рукам и возвратив смущенно улыбающемуся адресату в уже изрядно потрепанном виде:

 — Н-ну, Луза, молоток! Такую биксу оттянул – хоть в Голливуд посылай!.. Адресок дашь?..

  Уже в начале лета, когда Пашка вместе с прохудившимися сапогами сменил низшую иерархическую ступень армейского срока на более престижную, сделавшись уже «башмаком», один эпизод помог ему в укреплении собственного амплуа в лице дивизионного командования.

  Дело происходило во время командно-штабных учений, когда весь полк, поднятый учебной тревогой, спешно передислоцировался в отведенный ему согласно предписаниям район сосредоточения. Окопавшись и замаскировав свою боевую технику, личный состав артдивизиона довольно быстро заскучал: полковое начальство как будто забыло о нём, переключив свое внимание на соседние подразделения. Как часто бывает в таких случаях, начались различные брожения: офицеры попрятались в укромные места, чтобы «расписать пульку» или что-нибудь в этом роде, низшие же чины принялись вынюхивать насчет чего-либо съестного, поскольку служба в полевых условиях всегда возбуждает звериный аппетит, а снабжение в поле едой испокон веков было, есть и будет в русской армии одним из самых застарелых и хронических недугов.

  Временно не у дел оказался и рядовой Лузгин. Убедившись, что никто в его отсутствие в течение часа-другого не станет истерически вопить о нарушении воинского долга, он торопливо вырезал из орешника гибкое удилище, примотал к нему капроновую леску со всеми необходимыми атрибутами (великодушный подарок земели-Карпухина, к тому времени демобилизованного) и, внимательно оглядевшись, тихонько направился к петляющей в паре километров от позиций речушке, что волнующе поблескивала в лучах летнего солнышка.

  Многолетний опыт и чутьё не обманули его и на сей раз. Уже примерно через час в противогазной сумке трепыхались несколько обманутых судьбой краснопёрок, парочка окуней и тупоголовый хариус размером с пол-литровую бутылку. Возвращаясь с ликующим трепетом в груди обратно к своему укутанному масксетью орудию, он и не подозревал, что уже давно находился под пристальным начальственным вниманием, обращенным на него с помощью оптического корректировщика-дальномера.

  Добыча была перехвачена с ловкостью морских бакланов. Словно черт из табакерки перед Пашкой выскочил замполит дивизиона капитан Мелешко и со словами «сопротивление бесполезно» препроводил хлопающего кирпичными опахалами рыбака к палатке комдива. Петуховский пришел в восторг от обследования Пашкиных индивидуальных средств химзащиты, и спустя некоторое время по бивуаку стал распространяться аромат готовящейся ухи. Артдивизион с подведенными животами и затаенным дыханием наблюдал, как штатный повар Гаджибеков, вобрав голову в плечи, находился по указанию их командира в качестве подручного у новоявленного кострового фаворита – рядового Лузгина…

  С тех пор в каждый полевой выход Петуховский не забывал прихватить с собой пластиковую шестиколенную удочку, и как только глохли в технике моторы и солдаты начинали разбивать базовый лагерь, по нему разносился требовательный командирский глас:

  — Ну-ка, Лузгина ко мне сюда, быстро!..

 Рыболовный азарт охватывал многих офицеров, которые, следуя примеру комдива, тоже стали брать с собой в поля всё необходимое для водного промысла. Однако вскорости все они были вынуждены признать свою беспомощность в этом деле и дружно пасть ниц, столкнувшись в первенстве с Пашкиным гением. Никто не умел лучше него выискать подходящее место, филигранно наживить крючок и с точностью до сантиметров забросить его в нужную точку, рассчитав при этом глубину и скорость течения воды. Что же касалось приготовления ухи, то здесь уж Пашка становился полноправным хозяином у котла, свято блюдя тайну собственного рецепта и не подпуская к ней никого. Начальство с уважением отнеслось к священнодействиям Пашки в своей стихии, и в знак благодарности за изумительные вечерние трапезы отстраняло от всех забот, связанных с обустройством лагеря и несением дежурств. «Деды» клацали челюстями с досады.

  Итак, помимо воинской специальности заряжающего артиллерийского расчета, а также должности посыльного многогранного профиля, Пашка невольно присовокупил ко всему прочему и внештатную обязанность ловчего, правда, с рыбьим уклоном.

  Чепраков, не меньше дембелей раздосадованный успехами своего оппонента, а также тем, что ему, командиру взвода, по рангу не полагалось еще снимать проб с хваленой Пашкиной ухи и довольствоваться пока сливками из солдатского котла, слегка усилил репрессии в адрес подчиненного, стараясь зацепиться за любую мелочь и искусно гиперболизируя в чужих глазах Пашкины проступки и просчеты. Благодаря умению убеждать, а с Пашкиной стороны – неумению делать обратное, тумбочка дневального еще крепче породнилась с новыми, уже не востребованными никем сапогами, затмив собой в сновидениях их хозяина дергающийся на воде поплавок.

  Изобретательный командир взвода пошел в своем искусстве колких издевательств еще дальше. Уже в сентябре, когда весь полк готовился к осенним проверкам, сыпавшимся по традиции к концу каждого учебного периода, Чепраков под предлогом якобы «в связи с изменением категории учета», а на деле лишь запудрив Пашке мозги, отобрал у того военный билет и занес в строевую часть, где ловко подмахнул приказ о присвоении служащим артдивизиона очередных воинских званий, вписав туда, что отныне рядовой Лузгин удостоен почетного вознесения на более высокую армейскую ступень – ефрейторскую.

  Шпилька, подпущенная на сей раз, имела множество заостренных головок. Звание ефрейтора уже давно утеряло в армии свое действенное значение и вполне соответствовало выражению «пришей кобыле хвост». И присвоение его Пашке свидетельствовало о явно несерьезном отношении к нему со стороны руководства: ведь Пашке было невдомек, что данная акция есть не что иное, как очередной поросенок, подброшенный ему Чепраковым. Вручая назад военный билет, тот с обычной ухмылкой провозгласил на потеху батареи:

 — Сей поощрительный акт совершен вследствие исключительной бдительности, проявленной при несении береговой и прибрежной службы, а также мастерского демонстрирования навыков в деле походно-кулинарного искусства…

  К счастью, на Пашку этот эпизод с шутовским продвижением по службе не оказал влияния, хотя его последствия нет-нет да и сказывались в разных мелочах. Так, например, Чепраков приказал, чтобы он нацепил согласно званию, указанному в военном билете, по лычке на погоны. Разумеется, ефрейторов, несмотря на девальвацию звания, в природе существует великое множество, только внешне этого почти никто не старается выделить, учитывая сложившийся комизм. И потому комвзвода натолкнулся на неожиданное упорство: никакие угрозы и посылания в наряды не могли заставить новоиспеченного микрокомандира идти на попятную. Видимо, все-таки терпение и у него начинало подползать к финишу. Да и небезобидные одиночные реплики в свой адрес, наподобие «еврейтора» или «полусержанта» уже не проскальзывали вхолостую. Именно по этой причине и сцепился Пашка с чопорным Григоряном уже в декабре, подсветив при этом обидчику левый глаз. Именно поэтому и пришлось обоим тащить тот злополучный наряд, когда была раскрыта и извлечена на свет божий полковая «служба содействия».

  Добродушие и беспечность, казалось, засевшие внутри Павла Лузгина глубже ила на морском дне, постепенно начинали растворяться. Суровые законы армейской действительности, вот уже более года мордовавшие его, стали ощущать слабость ударов.

 

(Visited 74 times, 1 visits today)
8

Автор публикации

не в сети 2 дня

Shel19

1 168
52 года
День рождения: 20 Мая 1966
flagКанада. Город: Melfort
Комментарии: 308Публикации: 60Регистрация: 29-03-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • номинант-конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • золото - конкурс Священная война

10 комментариев к “Тамбовский волк ефрейтор Лузгин. Часть вторая”

  1. Супер! Молодец Пашка, хорошо ловит рыбу! Надо ему выше звание присвоить!))

    Классно написано!))

    I wish you luck and creative inspiration! I want to believe only in good things!) Respectfully! Emmi
    4
    1. Простой и добрый русский парень! Как в такого не влюбиться, Эмми!.. А звание — это всё равно что этикетка: отодрал и в карман засунул… sad

      6
      1. Да! Я поняла! Можно вместе с погонами оторвать, но в документе же записано!))

        I wish you luck and creative inspiration! I want to believe only in good things!) Respectfully! Emmi
        2
        1. Ладно уж, сдаюсь… Ефрейтор — это тоже звучит. Это сможет понять не только в окопе сидевший. Ваш покорный слуга служил водителем. Но и здесь ощущаю солидарность…  

          4
    1. Что поделать, для многих это важный отрезок в жизни, и избегать его было бы было бы несправедливо по отношению к самим военным. А что касается быта, то ни для кого не секрет, насколько он далёк от идеального… Спасибо за отзыв! 

      2

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *