История 1. Психо-блюз

Публикация в группе: \"Психо-блюз\" (ИСТОРИИ сборник)

 

12193754_1336573176368932_926093357794173334_n

 

Глава 1. 

В тоскливый, преддождевой  субботний день  мне позвонил  старый приятель   Фима и пригласил к себе. Дело в том, что он работал в психбольнице. Врачом. Вот уже второй год. А до  этого  пришлось повкалывать  санитаром. Не так просто с советским  дипломом  начинать врачебную   практику в Израиле.  Ну, да Бог  его здоровьем   не  обидел. И вот  сегодня, в субботу, ему  пришлось дежурить. дежурным врачом. Работа не обременительная. Несколько дюжих санитаров обеспечивали  его покой. Но вот от тоски не могла спасти даже любимая им сравнительно недорогая водка «Киг­левич», которая, видимо, подходила к концу, так как он позвонил   мне.

 

— Слушай, старик, — гудела трубка.- Я сегодня в больничке дежурю. Ты не смог бы подскочить? Я, понимаю, что суббота. Транспорт не ходит и всё такое. Но когда нам посидеть придётся? Ты такси возьми, тут ведь недалеко. Пустят. Я сам спущусь. И это… ха, выпустят. Да и дело у меня  к тебе.

Возможно и не на миллион, но…Есть грандиозная идея. Я один не потяну. Не по телефону. Приезжай. Да и чего-нибудь прихвати. Ну, сам понимаешь. … Я понимал. Дел на сегодня у меня не  было. Погода давила. Прямо-таки прессовала. У меня всегда так перед  дождём. А потом  освобождение.­  Кайф. Я не понимаю, как я могу жить в климате, где жара ,является мукой, а дождь редкостью.  Но много ли мы понимаем в том, что составляет нашу жизнь? В Тель- Авиве,  найти в субботу открытое кафе не проблема. Это вам не Кфар-Хаббат. Выпивкой я Фимку обеспечу. И какой же это антисемит, хотелось бы знать, сказал, что евреи народ не пьющий? Нет- , Фимка рождён ломать стереотипы.

Его заросшая бородой рожа, с лысеющим лобастым черепом, лишь краснела, а пьяным я его так ни разу и не видел. Крепок мужик. Одни пудовые лапища чего стоят. И вместе с тем тонкий и чувстви­тельный. Психиатр. Ну, надо же игра природы. Ему бы на «гоп-стоп» идти, бугаю. А он видишь ли доктор души. Душевный ты наш, — думал я уже покидая  свой подъезд.

Как обычно, когда нужно, ни одного такси в поле зрения не оказалось. Дойдя до ближайшего от­ крытого кафе, я купил бутылку недорогого местного бренди и пачку сигарет. Пройдя в сторону трас­сы, в надежде отыскать пустующее такси, остановился. Рядом из небольшого «пицца бара» приглу­шённо звучала музыка. Посетителей, в основном молодёжи было немного. К концу дня, к  оконча­нию субботы, тут будет не протолкнуться. А пока пустота и покой. Я закурил, тщетно высматривая жёлтую  нашлёпку на  крыше  такси. — Сладенький, — вдруг  услышал я,-  сигареткой  не угостишь?   Ко мне из бара разболтанной походкой двинулось нечто яркое,  броское, напоминающее   резино­вую куклу,  из «Секс шопа».  Я человек нормальный.  Почти. Ну, хотя бы в том, чтобы  видеть    привлекательность­

в красивой женщине, а не в неаккуратно побритой физиономии, хоть и в роскошном рыжем парике. Неумелый макияж с кроваво — сочными лепёшками губ и похотливым, не скрываю­щим фиолетовыми тенями взглядом. Накладной бюст торчал, как гора Синай. Но откровения, как на оной возвышенности ждать не приходилось. Вернее откровение лезло наружу, вихляя костис­тым задом. — Сигаретки не найдётся? — Вновь повторило оно, пытаясь сократить дистанцию.

— Не курю, — я отодвинулся на шаг и выщелкнул на землю окурок. — И тебе не советую, увянешь. Распахнув дверцу остановившегося, наконец, такси, быстро юркнул во внутрь. — Хам,- донеслось вслед.  — Грубый мамзер… Иди… Но куда идти я так и не услышал.  Так как, во первых  уже  ехал,  а во вторых я всё-таки человек нормальный, хотя и еду в   психбольницу.

 

Глава 2.

Минут через десять я уже заходил в клинику. Фимка,  довольно похлопывал меня по спине правой лапой, а другой бережно придерживал  мой алкогольный  презент. Тишина в здании   поразила    меня.

— Спят,- поняв моё состояние, ухмыльнулся Фимка. —Таблеточки,  укольчики. Им в кайф и мне по­кой. Погоди, давай сюда завернём. Мы остановились у стенки увешанной картинами. Тусклый свет из-за затянутого решёткой окна создавал причудливые сочетания теней и, искажая перспективу, ка­залось оживлял, по крайней мере, заставлял  сосредоточить  взгляд на картинах.  — Ну, как?- доволь­но промурлыкал Фимка, — впечатляет? Тут отражены разные фобии, если говорить  не об искусстве,  а   о психиатрии. Душевное состояние и диагноз, конечно влияют на взгляд и манеру, но и притяги­вают своей непохожестью. Своей аномалией. А если это ещё и талантливо, то это что? Шедевр. Не зря же многие великие  были нашей публикой. Не зря. Вот такой  вернисаж.

— М. да, — только я мог и  сказать.

— Видишь ли, старик, у нас есть и поэты и прозаики. О музыкантах я и не говорю. И поверь, есть таки очень одарённые. Ведь нарушение психики не влияет на талант. А, возможно, наоборот. Обо­стряет. Я, конечно, исключаю полный бред. Но вот допустим это. Здорово, верно? Или вот. Ну, да ладно. Это прелюдия. Пойдём выпьем и потом я тебе расскажу. Покажу … Пошли, пошли. Если захочешь, позже ещё посмотришь. Мы направились в ординаторскую, оккупированную сегодня ду­шевным доктором Ефимом.

Мерно жужжал в кабинете кондиционер, нагоняя тепло. Высоко поднятые жалюзи пропускали в помещение свет зимнего израильского дня. Сырого, и при кажущейся высокой (для Европы) тем­пературы, липко-промозглого. Так что без тёплого свитера и в наших знойных «палестинах» обой­тись бывает трудно. Но кондиционер отсекал улицу  с её погодой от уютного тепла кабинета. Фимка откупорил бутылку, разлил в разовые стаканчики. Из холодильника достал упаковку пастрамы и несколько пластиковых баночек. На раскрытую  газету положил хлеб. — Ну, вот и натюрморт  го­тов. Хумус под бренди, пища богов,- сообщил он, разваливаясь  в крутящемся   кресле.

Выпили, закусили. Закурили. — Ладно, старик, не буду тянуть. Как я тебе уже по телефону ска­зал, есть идея. Можно, я думаю, реализовать. Тебе, как галерея? Это я придумал устроить  выстав­ку. Наглядную, так сказать, агитацию. Чего это я? Какая к чёрту агитация? Ха — ха. Люди, будьте психами! Нет, брат. Тут вот в чём идея. Тебя ведь картинки   впечатлили?

— Не то слово, — ответил я, беря следующую сигарету. — Мороз по   коже.

— Вот! — обрадовался Фимка. —Это вызовет интерес. Если правильно подать. Тут ведь «Клондайк».  И поэты и писатели. Ты, как человек близкий к литературе ( я полгода работал внештатно в газете) должен оценить мою идею.

— Да что ты всё вокруг да около? В чём  суть?

— Суть… Я решил издать книгу. Да, подожди, ты. С иллюстрациями картин и  прозой  пациентов.  Ты не думай. Есть же у нас такие интеллектуалы, что и на воле не найти. И не всё бред, поверь. Не всё.

Фимка вылез из кресла. — Есть такие  перлы ,  я тебе скажу … Если сделать хорошую рекл­аму. Заявку. В Интернет. Такого ещё не было. Книга не о психах, а психов. Я, конечно же, пони­ маю, что это звучит цинично, но какую ещё можно бросить кость толпе и издателям? Книгу изда­дут только тогда, когда на неё будет рассчитан спрос. Это ход. Почти беспроигрышный. У меня есть мечта. Ты знаешь, как нелегко мне далась возможность, подтвердить профессию и получить практику. Но всё это зыбко. Весьма. И у меня созрела мечта. Сначала только расплывчатая, но те­перь у неё есть основа. Лично мне, ты знаешь, много не надо. Но то, что я задумал … Частный центр творческой реабилитации. Тут есть всё. Я бы собрал всех одарённых пациентов под одной крышей. Ты пойми, гений, пусть и с отклонениями в психике не должен быть в одной палате с кли­ническим идиотом. Я сначала бился за эту идею, доказывал. Но в лучшем случае выслушивали, а в худшем намекнули на потерю места. А оно мне не просто досталось. И вот возник шанс её осуще­ствить е, мечту.

Я не собираюсь больных использовать для себя, пойми. Деньги пойдут на центр. А вся эта муть, разговоры о целях и средствах, если твоя цель не корыстная — ничто. Я ведь не собираюсь набивать карманы. Я лишь хочу дать миру то, что от него скрыто. Насильственно отобрано обстоятельством.  А как это достигнуть уже не важно. Бизнес — да, но не корысть. Говорят, что надо сделать что-то в жизни. Ну, след оставить. Ребёнка вырастить, дом построить, дерево посадить. Что там ещё? А я  ни­ чего из этой программы не выполнил. Так что же, зря значит прожил? А если я пробью эту идею то мне многое зачтётся. И дом, и дерево,  а с ребёнком  разберусь.

— Я представил себе идеалистическую картину мира по Фимке Айзенбергу. Клинику. Нет, Храм. Торжество мировой психиатрии, где как в Раю бродят психи в белых хитонах. Один играет на  ар­фе, другой декламирует. Третий поёт. И у всех благостно счастливые лица, несмотря на гвалд одновремённого проявления этого «счастья». И Фимка, как ангел -пастырь, восседает на зелё­ ном пригорке и с блаженством попивает нектар в окружении пышногрудых гурий. Стоп. Гурии это же из другой оперы. Из другого видения. — Мне кажется, — вынырнул я в реальность, — ты в своих прожектах недалеко  ушёл от своих, хм, клиентов. — Да ты въедь, — горячился  Фимка — Это   шанс.

И не только для меня. Для пациентов. Для мира,  наконец!

— А ты по всему уже въехал. Или, точнее, съехал. Эта атмосфера на тебя влияет. Атмосфера,  вещь

весьма заразная.

—- Да не язви, ты. Я уже всё, ну почти всё продумал. Это же — бестселлер  выйти может. Я уже и название придумал — «Психо — блюз». Тут у нас один композитор загорает, так он блюз написал. А я название дал. Можно в начале книги даже ноты написать. Ты, пойми, кто же не захочет полю­бопытствовать? Поверь, скрытно во всех нас живёт желание заглянуть за черту. Будут не просто по­ купать. Расхватывать станут. Психология толпы, умело направленная, это уже психо-бизнес. И гла­вное, тут нет ничего криминального. Это обосновать можно. Ну, как фобии,  влияющие на творчес­кий потенциал индивидуума. Молчи и слушай! Да, и наливай. Вот так. Хорошо,- крякнул Фимка.

— Дай закурить.— Ну, вот. Никаких нарушений. Никаких присвоений прав. Это по материалам, скажем, собранным врачом и анализирующим процесс влияний, о которых я тебе уже сказал. Ни­ каких имён. Псевдонимы. Плюс в цвете вернисаж. И главное, ради чистой   цели.

— А ты хотя бы представляешь, сколько это будет стоить? —  раздражённо прервал я Фимку. — Из­дание, транспорт, проталкивание. И т.д. У тебя есть на это деньги?

— Нет. Но я думаю, что обосновав идею, заявку на такую книгу, спонсор   найдётся.

— Ты идеалист и прожектёр.

— Послушай … наливай. Ну, тогда мне. Стоп. Я свою норму знаю. Хорошо пошла. Ведь попытка, в конце концов, не пытка,  верно?

Он помахал перед моим носом своей ладонью — кувалдой так близко, что я даже разглядел кус­тики рыжих волос на фалангах сосискообразных пальцев.

— Я беру на себя сбор материалов, спонсора. Ты — отбор, редактура и сбыт.Это пока только идея. Детали обсудим потом. Ну, как?

— Я пожал плечами. — Туман.

— А что мы теряем? — Фимка, словно гипнотизируя уставился мне в глаза. — Если не выйдет, то каждый остаётся при своём. Ну,  а если…

Он бросил мне на колени папку. — Как пример. Это  из лёгких. Для затрав­ки. Время у нас ещё до вечера есть. А я пока кофейку сварю. А хочешь, кальян заряжу? Нет, ну тог­ да кофе. Читай. Я отвлекать не буду, разве что у тебя вопросы возникнут. Или уточнения. Всё. Пос­ле поговорим. Фимка отправился варить кофе на песке. Он его разогревал или, вернее,  прокаливал  в большом протвине на плитке, а затем в этом прокалившемся песке, как пирамиды, устанавливал джезвы, с им же самим смолотым свежим кофе. Этой процедуре Фимка предавался с неизменным тре­петом кофейного маньяка.  Что впрочем и неудивительно  при его -то работе.

 

 

Глава 3.

 

Устроившись поудобнее, я раскрыл папку. Фимка был прав. Любопытство, желание заглянуть  было сильно. Грань между разумом и уходом из него очень тонка и страх перешагнуть её в нас, конечно, велик, но так и хочется порой заглянуть туда. куда смотреть нельзя. Никогда, если хочешь остаться на этой стороне, именуемой сознанием. Я взял первый  лист.

«Камень» :

«… Меня пинают. Об меня спотыкаются. Могут и отбросить в сторону. Вся беда в том, что я лежу посреди дороги, не очень оживлённой, но всё же. Я —  камень. Меня  пинают. Когда-­ то.  по этой дороге проходила хромая, облезлая собака, затравленно озираясь по сторонам. Люди улюлюкали, смеялись, бросали камни. Все бросали, и я бросил. С тех пор меня не стало. Вернее, я окаменел. Умер. Стал камнем. Душа покинула меня. Я стал камнем. Меня  пинают. Об меня споты­каются. Вся беда в том, что я лежу посреди  дороги ….».

— Я недоумённо положил лист. Ну и что в этой миниатюре шокирующего? Да, ничего. Элемент абсурда. Что-то из японского или китайского притчевого наследия. Но, где же здесь то, о чём гово­рил Фимка? Взял следующий лист.

« Молчаливый друг»:

«… Давай поговорим. Ну, с кем мне ещё поделиться самым сокровенным? Тем, что не каждому доверишь? А ты хоть и молчишь, понимаешь всё. Не возражаешь. Хотя иногда и хочется несогла­сия, спора, в котором рождается понимание, оттачивается мысль. Но ты молчишь, и это всё-таки лучше, чем упрёк. Упрёков, самокритики и бичевания мне хватает с избытком и так. Ты можешь выслушать и это уже не мало. Ты знаешь меня, как никто. И не мудрено. Ведь сколько я себя пом­ню, ты всегда на моём пути. Менялась лишь форма.

Самые неприятные моменты моей жизни не прошли мимо тебя, мой молчаливый друг. Да и радо­стные

, которых гораздо меньше тоже. В тебе отражается также боль. Ты стареешь вместе со мной Ты — моё отражение, которое умнее меня, так как умеешь слушать. Слушать и молча сопережи­вать. Глаза — зеркало души. А зеркало это отражение глаз и души. Вот так вот выходит. А когда тебя закроют чёрной тканью, то это значит … это значит, что ушёл я и кто-то другой, возможно, будет вести с тобой молчаливый разговор в сырую осеннюю ночь …».

Оставались ещё две-три небольшие новеллы. Я закурил, пока ничего, чтобы наводило мысль о сумасшествии авторов, не возникло. Но, как говорил Фимка, это только прелюдия. Возможно да­льше? Хотя, честно говоря, читать о леденящих кровь ужасах не хотелось. А что ещё может возникнуть в воспалённом мозгу? Хотя говорят, что провиденья и прозрение часто возникают в отме­ченных болезнью душах. Души эти обнажены, нервами, .лишёнными кожи. Чувствительны к тому, что  мы,  обычные,  ничем,  к счастью  не замечаем.

 

Хотя, Фимка, наверное, прав. Я человек впечатлительный. И хотя чего-то такого, как беготня с  брит­  вой или иные страсти я не находил, но атмосфера прочитанного, казалось, сгущалась, оседая в сознании. Я налил на треть брэнди. Выпил. Конечно,- размышлял я — Кобо Абe или Беккета,

допус­тим. Или, как у Мрожика,  помо­гают не переступить черту реальности в ирреальном. Нельзя слишком серьёзно относиться к жиз­ни. Это чревато. Весьма. Казалось, что тени, фантомы, ожили в этой глухой тишине, уснувшей психушки и бродят по коридорам в поисках жертв. Я чувствовал, что ещё немного и вполне возмо­жно, что долго им искать не придётся. Вот  он  я. Вполне  созревший  индивид,  готовый     воспринять

боль, отчаянное безумие, казалось сочившееся из стен, из самого воздуха. Затягивало, как в незри­мый туман и плотной массой оседало где-то в области грудины и тошнотой  наполняло   тело.

Я распахнул окно, глубоко вдохнул сырой воздух. Я, наверное, совсем никудышный бизнесмен, ну, а потенциальный пациент Фимки, наверняка. В кабинет доплыл живительный запах кофе. Зна­чит,  скоро он будет готов. Значит уже скоро вернётся этот новоявленный «бизнесмен>. Взяв оче­редные листы из папки, продолжил знакомство с литературным кружком психиатрической  Клини­ки. им. доктора Фимки Айзенберга.

«Одиночество одинокого человека»

Один. Вечер. Жара за окном. И это, несмотря на ночь и отсутствия солнца. Мутное стекло, кото­рое ничего не отражает, а искажает. Хотя, можно ли более что-либо исказить? Стойкий запах де­шёвых сигарет, грязная посуда в мойке. Грязная посуда на столе. Водку в стопку я налил. Хорошее сочетание; стылая водка и прелый, душный воздух. Уравновешивает. После водки. Придаёт устойчи­вость духу и неустойчивость  ногам. Устойчивость  желания  и  неустойчивость  плоти. А впрочем, вот выпью хотя бы половину и никакие желания и устойчивость не нужны вовсе. Телевизор мер­цает. Выключить? Да, Бог с ним. Мерцает и ладно. Мерцанье  — свет. Без мерцанья соответственно   —

« тьма вавилонская». Почему вавилонская? А бес его знает. От сигарет во рту как… ну… не будем портить аппетит сравнением. Хотя 40% убивает не только, как я  надеюсь,  микробы, но  и  запахи… В себе. Ибо в других они ощущаются. Да ещё как. Лежит у тебя, например, на твоей собственной кровати чужой обрубок мяса. Со всеми своими миазмами и сивушным дыханием зноя. Гру­ди укоризненно  качаются в такт храпу или утробному хрипу.

А о том, что ниже,  и думать тошно. Вот  и  не  думаю. Действую по инстинкту. Чтобы не стошни­ло .Наливаю. Выпиваю. Закусываю «деликатесной» дешёвой колбасой с базара. Вот такой удешев­лённый деликатес с вкраплением индюшиных  хрящиков и пёрышек. А Додик, хоть и не говорят об отсутствующих дурно, дурак.  Шутил, что мол,  из «троюродных братьев». Вы поняли? Дурак.  Пёрышки –то,  индюшиные.  А  жаль. Нет, закушу сыром. Плесенью, правда, слегка покрылся, так это даже здоровее. Пенициллин. Ну , что — то там ведь тоже с плесенью связано было. Вот залез бы я сейчас на подоконник  и  прыгнул. Но ноги уже чего-то не того. Да  и  ноги — не крылья. Хотя при­ чём тут ноги, тьфу, крылья? А  летать чтоб,   аки  птица.  Хе,  хе.  А  в  лоб асфальтом? Не держат ноги. Не держат. Господи, но почему душно то так?! Телевизор мерцает. Пьяная шалава,  на моей кровати раскинулась. Ну, совсем стыда нет. Да  и  желания. Это  у меня желания, а у неё стыда. Душно ей. Хотя бы задницу.  простынёй прикрыла. Маразм. Боже, абсурд и маразм. А сигаретки, дерьмо.  Под­делка рыночная. Дешёвка, она дешёвка и есть. За что купил, то и имею. И меня имеют.

Равновесие. Что-то часы настенные дёргаются. Это мне, а не им дёргаться в судорогах надо. Ба­тарейка села? И у меня когда-нибудь сядет. И буду дёргаться в последних усилиях, как эти агонизирующие часовые стрелки. А, идите вы все на хер. Это я без конкретики. Фигурально. Да и я пой­ду. Ведь, если откровенно, ну, ведь и я на это самое кому нужен? Вот допью только. Тьфу, сыр этот всё-таки… Моему бы врачу такой пенициллин. Такую плесень. Но выпьем всё же за то, чтобы все сдохли, кто нам зла желает. Как тост? Это Додика. Он хоть и дурак,  но… Впрочем нет, кто же тог­да останется, если все сдохнут? Тогда без тоста … И … какая всё-таки жара за окном. Вот всё это и есть одиночество одинокого человека. Боль и радость. Свобода подвластная лишь  ему и не свобода.

 

Так как внешне, она всегда видна. Но если её проявить, как негатив, то все очертания вдруг  обретут­

видимые контуры, а затем … Но слава Богу, что позитив надёжно скрыт за негативом внешне­ го отчуждения. Но скрыть от посторонних и скрыть от себя, всё же не одно и тоже. Боже, какой всё-таки смрад. Ещё, конечно,   не Ад, но всё же лучше открыть окно. О чём я ? Ну, да, дай Бог если одиночество с самим собой. А если вдвоём ?  А вот, например, если нет возможности заме­ нить более тягостное одиночество, на менее ? А если … Адам был одинок даже при присутствии Творца. Самое страшное и бессмысленное  в человеке — одиночество. Вот и  создал  творец   Хаву- Еву.

И чтобы скучно им не было  Змия   подслащённого «яблоком раздора». Но  человек,  хоть  это и не всегда звучит гордо — индивидуален. А значит одинок. Можно объединить индивидуально­сти, но невозможно их свести в один индивидуум. Нонсенс, господа. Можно вобрать в себя мир, оставаясь вне его. Он может быть лучше или хуже. Острее или тупее. Но это лишь  эгоизм  со  своим реальным или иллюзорным отражением. Иллюзии, это твоё мечущееся  второе «я»,  кото­рое в постоянном поиске того, чему имени нет. Что интуитивно сможешь почувствовать лишь ты,   и что вряд ли почувствует другой. Даже,  близкий  тебе, но  другой.

Тот, который знает, казалось бы, тебя как никто. Твои мысли желания, желания, каждый милли­метр твоего тела. Но он другой, видит лишь форму, а то, что за ней, лишь ты один. Ты одинокий, гордый и несчастный в своём одиночестве. Ты, как зодчий, строишь и укрепляющий своё одино­чество. И ты же, как Герострат, стремишься поджечь, уничтожить его. Но не во имя ничтожной славы, а во имя не одиночества. И чем крепче ты воздвигаешь стены, тем сильнее в тебе тяга раз­рушителя оных. На то ты и человек, состоящий из  абсурда и  раздирающего тебя  противоречия. Из хаоса, которому попытались придать объяснение и форму. Но это всё бред самоуверенного в своём всезнайстве человечества. Нет, надо выпить. Иначе не объяснить и  значит  не  понять. Но  что понять? То, что душа полная одиночества неприкаянно мечется во вселенной и не будет ей покоя? Так, как его нет.

Не стоит из этого делать культ, но и не стоит большего от иллюзий. Иллюзия это фантом. Зеро. Ноль. И вся беда в том, что,  даже понимая это, человек не освобождается от той генетической тоски первого человека, которая терзает его несовершенную душу. Так стоит одно одиночество пытаться соединить с другим? Связывать себя узами дружбы или брак в тщетной надежде пере­ бросить часть своего одиночества другому?  Страдать. Ведь страдание это биологическая данность, норма мыслящего суще­ства. Антиподов может объединить лишь на краткосрочное время нет, не цель, а заинтересован­ность. До поры. И опять возвращается то, от чего ты тщетно пытался сбежать. Боль и сладость одиночества. Мазохизм, вложенный изначально запрограммированный  в наши гены видимо за­ тем, чтобы селекционно сломав одних, других подвигнуть действию, которое конструктивно то­лько при одиночестве и боли.

Суть понятий не разделима. И прогресс, это всегда боль. Загляни в глаза на полотнах великих мастеров. Что ты увидишь? В доминанте своей страх, тревогу и боль. Одиночество гения рождает новую ступеньку на пирамиде к тому, что потерял Адам, приобретая обычный человеческий на­бор боли и страха. Ты видишь, как бьётся его душа мотыльком о загрязнённый абажур действите­льности ? Из последних сил,  пытаясь прорваться сквозь непрорываемое. Пробиться сквозь , непро­биваемое. Ты чувствуешь, ибо не в силах услышать, как его душа натужно орёт в  нас,  разрывая  не существующие лёгкие. Как он одинок, как ему больно и страшно в замкнутой сфере абажура. Так же, как нам. В нас наше тело, но его душа, которая не отпускает нас, плавно перетекая через тысячелетия, через все преграды и требующая сделать ещё один шаг к возврату. Ещё одно  уси­лие, побуждаемое одиночеством. Среди тишины и мрака, среди веселья и света нам не даёт успо­коиться,  Нечто, чью оболочку заключены наши бренные тела. Дела. А, может быть, все мы,  биоро­боты, созданные чьей -то высшей волей, мнящие себя творцами в самонадеянном упоении собст­венного интеллектуального  превосходства  над всем и над вся.?

И только смутная тревога, хранящаяся на дне памяти генов, заставляет вдруг биться наше сердце, казалось бы, без видимой причины и стремиться к возврату к утерянному, необъяснимо­му, но так сильно и неудержимо зовущему нас Нечто. Наша память лишена первоосновы, наше знание купировано, но инстинкт, который движет нами, сильнее нас. Изощрённей нашего разума.  И только одинокий, лишённый стадности догм мозг, может нащупать тонкую  нить,    скрытого от нас Знания. Утерянной гармонии. Во имя  чего? Наверное, во  имя  своего  эгоистического     начала.

Смешны и нелепы попытки человечества спасти мир при полном провале каждого человека  спа­сти хотя бы себя.  Путь одинокого путника. Каким  бы он не был. Этот  путь.  Вот   я и один. Вечер. Жара за окном  …»

 

Глава 4.

 

Я закрыл рукопись и тут понял, что не поиск страшного странного аномально необычного дви­жет моим любопытством. Да и не любопытство это, а стремление понять. И я, кажется, понял, что объединяет всех прочитанных мною «психушных» авторов. Нет, не изыски бредней, а общее, все­ полагающие чувство отстранённого одиночества и боли, возведенных в степень высшего открове­ния, игра на краю пропасти, вечности и мечущегося сознания себя частичкой, пылинкой ищущее  своё место в мозаике вселенной. Что эти люди более настроены на восприятие благодаря обнажён­ности нервной системы к восприятию того, что грядёт. Но готовы ли мы «нормальные» принять и по­ дойти хотя бы к запертой двери неизвестного? Вряд ли. Так не лучше ли повернуть назад? Бежать  без оглядки из того, что пока ещё не завладело нами? Так пусть всё остаётся так, как есть. Богу­-  богово, а кесарю — кесарево. Малодушие? Страх? Инстинкт самосохранения? А, может быть, выс­шее осознание того, что ещё не пришло твоё  время.

Так и не лезь человек. Живи, как жил. Если сможешь, конечно. Осталось всего ничего в папке и я ожил. Ожидая долгожданный «фирменный» кофе, решил побыстрее закончить чтение. Так как сам посте­ пенно,  но  уверенно,  заходил  в  меланхолически  — депрессионный   круг  фигурантов  чёртового,  Ф. Айзенберга.

«Пешка»

Ночная бабочка застыла в чуть освещённом углу, отбрасываемого света, тусклой ночной лампы.  А, может, и тля. Нет, всё же бабочка. Как там имя её? Мухогон ? Махаон ? А впрочем, я далёк от знания видов бабочек, она бабочка и есть. Хотя бабочку от мухи отличу. И на том спасибо. Зевнув, поправил сползшие на кончик носа очки. Затем снял их, потёр воспалённые глаза и снова  «водру­зил очки на переносицу». И обретёт ищущий … И я продолжил «обретать» и хотя и не древнего фо­лианта. Но мысли упорно, словно мяч от стенки, отскакивали от текста и вскачь уносили меня,  куда­  то за грань заданности строк чужих, внятно изложенных дум в невнятность и хаотичность своего утомлённого восприятия. Вздрогнуло крыло бабочки, а, может быть, мой  невидимый ангел? Чёр­ный  или белый….

Хранитель или губитель … дал мне знак следовать за собой по извилистым лабиринтам подсозна­ния. Того, что как сюрреализм, выплеснутый в реальность, обретает новую форму, порой не прием­ леммою, но всё же составную часть нашего сознательного жития. Но вот, он уже на пороге мой ан­гел, кажется, застыл, ожидая моё решение. « И обретёт идущий». — И я иду. Иду. Я скольжу за то­бой по свету и тьме. Среди хаоса и порядка. Прохожу через жар и холод, бесчестие и честь. Я, ви­димо сам и ангел и дьявол в одном… теле? Или в одном духе? Боже, да какая разница тому, который обречён обречением пути? Слово ради слова. Мысль ради мысли. Свободный поток подсознания, выстилающий дорогу, ради дороги. И всё же… Жизнь ради жизни. Или ради смерти, которая возможно ожидает в любом из тёмных закутков лабиринта. Ведь я так и не знаю, кто мой проводник.

Но… Я спешу за ним в тщетной надежде обрести то, что и сам не знаю, как назвать, но я узнаю эту … это… почувствую. Да что же он так спешит, мой проводник, всегда  успеет. Что за крайно­сти ? Да, самое лучшее, это промежуточное состояние. Когда уже от чего-то ушёл, но ещё не к че­му не пришёл. Так может и обретение, а в самом пути, где кровоточат сбитые ноги и солнце беспо­щадно выжигает глаза. Глаза….которые кажется,  следят за тобой из глубин вселенной. Что в них? Сочувствие, а может укор? Доброта или сжимающее сердце безразличие? Да, постой же ты! Что за проводник мне попался? Кому-  то всегда везёт, а мне всё второй сорт подсунут норовят. Как второ­сортному. Да, не очень приятный вывод, который нужно гнать прочь. Немедля. Ну, куда спешим то, куда? Что же это я, как привязанный плетусь за ним? Неужели моя воля и не воля вовсе, а так…

недоразумение. Неужели я лишь пешка, послушная воле бесчувственного игрока? Ну, да. Вот же оно, чёрно-белое   поле, по которому прошуршал шёлковыми крыльями мой бессердечный ангел.   И

так ….  Жизнь, как известно, более ярка, чем чёрно-белое поле. Можно  спорить.

Но кто бы спорил? Я? Увольте. Хотя,

если честно, остаются только,  чёрно-белые будни. С этим можно спорить, если  кое-кому, невтерпёж. А можно и согласиться. Таков уж порядок вещей. Интересно, кому же была нужна э, так называемая,  видимость порядка? Вот и стоим  мы в ряд. Внешне  один  к  одному. А внутри… Да и задача вроде бы проста; дойти до другого конца поля и стать ферзём. Простенькая такая за­ дачка. Но разве всем это светит в конце пути? Ой, ли. Единицам. А сколько слетит с дистанции на первых клетках? Пешка, она пешка и есть. Можно, конечно, найти удобную позицию. Где-то на се­ редине доски. К чему тщеславие? Ферзи не всегда долго живут, а пешка.  если не очень, усерд­ствует, вполне может стать долгожителем. Или долгожительницей? Всегда путаюсь в этом поло­ ловом вопросе. А, я, может быть, и вовсе не хочу ходить. Не хочу участвовать в этой,  дурацкой иг­ре. Что за насилие над личностью?  Да плевать мне на писанные или не писанные   правила.

Почему кто-то решает за меня? Эх. Можно, конечно кричать; — караул! Да что толку? Не докри­чишься. Кричали, знаем. Но всё же не хочу, ну, не хочу я ходить играть. Играть не хочу по вашим правилам. Мне и так комфортно. Ну, зачем кому -то  непременно нужно  насиловать  мою  волю? Может быть, я вообще не хочу ходить по заданному маршруту? Вы у меня спросили? Ну, конечно, где  там. Я всего лишь пешка. А.  рождённый пешкой … Да, может, если постарается. Конём стать, на­ пример. Проявит хладнокровие,   хитрость,  волю  к  победе. Гремят  фанфары. А зачем  гремят  то?

То-то. Не зачем. Ни к чему. То есть, каждый выбирает по себе. Ага, так уж и  выбирает? Попыт­ка, конечно, дело хорошее. Смелое. Но дело в том, что у тебя уже, ах и увы, изначально закреплён­ное место на чёрном квадратике двухцветного поля твоей жизни. Вот же какая нелепость, право. Нелепость всей моей не такой уж долгой жизни. Нелепо всё. Нелепа нищета. Нелепа погоня за блоками. Нелепо и само желание пробиться в ферзи. Это всё заданная кем-то игра. Неведомым, гнусно лукавым. А пешке, даже самой не заметной, должно быть комфортно. И неважно, в дешёвой ли но­члежке, среди клопов и вони, или же среди благоухания роскошных вилл.

Комфорт, он- приспособленец. Да, да. Не хуже нашего селекционного тысячелетиями мозга. Он тебе и укажет ТВОЮ порцию комфорта. Но для этого, всё же, надо включиться .Красиво, верно? Не хочешь? А что ты можешь? Ты, ведь, как не дёргайся, не брыкай­ся.  генетически включён в эту игру. Она затягивает тебя целиком, подчиняя своей беспощадной во­ле. Что? Исключение? Суицид бессмертной души творческого тела? Только подтверждают  прави­ло. Да мне и самому не хочется признавать этот факт. Но факт, он и для ферзя факт. Нелепость. Согласен. Ведь нелепость это мощный пинок под зад,  стимулирующий   тебя   активно включиться  в игру. Играй, мой милый. Играй. И тебе повезёт на каком-то этапе обрести тот  комфорт,  кото­рый положен тебе по условиям  ( пусть они тебе и неизвестны)  игры.

Кто знает, может именно ты проходная пешка? В игре ведь главное по большому счёту не резу­льтат, верно? А сам процесс игры. Вот и играй пока не упадёшь,  или не до бредёшь,  до своего фи­ниша. Так вот. Удачи тебе,  пешка господня.  Аминь.

А на столе, в чуть освещённом  пространстве,  от тусклой настольной лапы, раскинула   лепестки

крыльев ночная бабочка. Или это мой ангел, умаявшись, прилёг отдохнуть. Беспечный. Его ведь сейчас так просто. Я водрузил на нос свалившиеся на книгу очки. А. может быть, это не бабочка, а тля? Нет, всё же бабочка. Как там  имя её?

 

Господи, ну где же Фимка, с его кофе? Или он специально не торопился, чтобы я всё-таки всё это прочёл. Фимка хорошо знал, что если я уже за что-то взялся, то доведу дело до конца. А до конца было совсем уже немного листов. Как хочется, побыстрее закрыть последний лист и выйти за ворота этой абсурдной зависимости. Хотя, кто мешает мне уже сейчас  встать и оборвать возникшую связь между фимкиными пациентами и мной? Вот же соблазн. Но этот чёртов пси­хиатр прав, я буду затем терзать себя, если не выполню хотя бы, малость. Прочесть до конца. Я подошёл к двери. Прислушался. Тишина. Спячка. Погружённость в искусственный вакуум. Вздохнув

и обматерив  Фимку,  а  заодно себя, взял следующую страницу.

«Предрассветье».

Я люблю предрассветную тишину уставшего города. Когда, казалось бы всё замерло в предчув­ствии неизбежного пробуждения. Хотя нет, не всё. Вон прислонившись к стене спящего дома, как джина из бутылки, выплёскивает из саксофона музыкант мелодию на пустынные, освящённые лишь блеклой луной улицы. Кто он? Неважно. Радостно ему или тоскливо до озноба в каждом ще­мящем звуке. Ведь он не валяется бездомно на отсыревших листьях, закутавшись в них, словно в потёртую, кем -то выброшенную на свалку перину. Не цепляется за возможность согреть своё одиночество дешёвой смердящей водкой. О, нет. Он — играет. Колдует. Ворожит музыкой. И она ползёт с лёгкой дымкой предутреннего тумана, цепляется за электропровода, провисает на ветвях вечно зелёных деревьев.

Клубится музыка, обволакивая дома, проникает в неплотно запертые двери и окна. И вот уже не одиноко ни ей, ни нам, спящим под неё клокот и мягкий плеск звуков — волн. Ни самому саксофо­нисту. Да и, наверное, и тому бездомному псу, который уже не бредёт, не семенит, понуро опус­тив голову и прижав облезлый хвост к тощим ягодицам, а кажется, парит в этой волшебной дымке, перебирая по воздуху лапами. Туда, на восток. Это, видимо, зовёт его неведомый инстинкт в сто­рону зарождающегося неведома где и как нового мира. Кто-то надёжно хранит тайну ВЕЛИКОГО знания. Инстинкта. Необъяснимого предчувствия. Предощущения. Но «от многих знаний, многие печали».

Поэтому истина, какая бы она не была, надёжно скрыта от нас. И слава Богу. Ведь поиск истины, важнее её самой. Вот её и скрывает. растворяет в себе туман. А, может быть, это музыка скрывает, её, задевая наше чувственное «Я»? Провоцирует? Да нет, чушь. Музыка, это музыка. Газетный лист, прошуршавший по брусчатке, всего лишь газетный лист. Вчерашний. И это хорошо, что вчераш­ний. И хорошо, что не дано предугадать завтрашние новости, завтрашнюю радость, заботы и уда­ры судьбы. А туман уплывает. Нехотя, не спешно. Но … уплывает и музыка. Уплывает. Вчера, превращая в СЕГОДНЯ. Здравствуй, зарождающийся, ещё пока беспомощный предутренний свет.

Я люблю  вас,  последние  минуты  предрассветья.  Это  возможно   иррационально  и не умно,  но  … Кто знает, что такое истина? Сейчас, именно сейчас имеет право  другое чувство.   И не будем  оспаривать. Будем

просто любить то, что нам любить дано,  без бессмысленного  спора.  И будем хоть капельку счастливы от того,  что любим.

 

 

 

Тут дверь распахивается и Фимка торжественно вносит две джезвы. Откуда-то из недр стола выуживает две фарфоровые чашки.

— Кофе1да ещё так мучительно сооружаемый, пить из разовых стаканчиков пошло, — изрекает он, наполняя фарфор ароматным чёрным  варевом. —-    Прочёл?

— Я,  аккуратно подровняв листы, закрыл папку.

— А кем они были в прошлой жизни?

Фимка скосил взгляд на папку. — В прошлой, говоришь.

— Ну, хотя бы тот, про палача.

— Профсоюзным лидером среднего звена. И самое интересное, я с ним беседовал, действительно считает себя палачом. Вернее его воплощённым духом. Ведь палач умер, а вот дух живёт. В нём. Да, шутки мозга, это старик такое … Не поверишь. А тот, что миниатюры — обалдеешь. Бывший офицер полиции. Метаморфоза. А вот тут, у нас — Фима достал толстую папку, — такое, что Хич­кок рядом не стоял. Мороз по коже.

— Стоп, старик. В другой раз, ладно? Дай переварить то, что уже есть.

— Хм, — опять привычно хмыкнул Фимка. — Конечно. Не с твоей психикой. Ты у нас натура тонкая, впечатлительная. Хотя, поэтому ты и сможешь поднять эту тему. Берёшься?

Я глубоко затянулся уже чёрт знает какой по счёту сигаретой. — Возможно. Дай переварить.

— У меня тут материала, -продолжал доктор, — на целый том хватит. Плюс иллюстрации. Тема не избитая. А об авторах и говорить нечего. Ты, хоть, понимаешь, какое великое дело провернуть можно?

— Ну,  а морально,  — поддел я,  — врачебная  этика. Тайна.

— Э, ну, ты даёшь. Ещё скажи -тайна исповеди. Всё ведь чисто. Идея блестящая. Без имён авторов, лишь ссылкой на их теперешний э… статус. Да и цель — то благая.

Я встал у окна. По стеклу сбегали капли долгожданного дождя. Зима. Вон на аллее почернел ряд деревьев, лишившись зелёной оболочки, а другие, вот чудо этой земли, пестрели яркими цвета­ми. Цветы на деревьях. Абсурд. Как  и  абсурдно  всё,  включая  этот  «дом печали»,  да и самого

«бизнес — психиатра». Фимку. Что с нами делает жизнь? С ним, со мной? Психология рынка. А ведь раньше всё это не занимало так много места в нашей жизни. Может, стареем? Спешим успеть? Схватить за хвост уплывающую мечту?

— Так, ты, решил?

— Решил.

— Ну…

— Подумать решил.

— Ну, ты, и лопух. Я же тебе всё на тарелочке … Ладно … давай допьём. Суббота. Тишь, гладь,  но и нам пора поддать. Видишь, в рифму заговорил. С кем поведёшься, — отпустил он сомнительный комплимент то ли мне, то ли своим подопечным. — Ладно, иди. Уже автобусы пошли. Я сейчас позвоню,  и санитар выпустит. — Но долго не думай. Товар, хоть не скоропортящийся, но всё же … Вдруг ещё кому-то в голову придёт. Тьфу — тьфу. Мечта, она птица трепетная, упустишь и ….

 

Боже, как свободно дышится за дверями клиники. Или это просто освежает  очищенный дождём воздух? Да какая разница от чего становится легче. Главное, что становится. Два мира, разде­лённые  дверями забором.  Как они близки и как  далёки  один   от  другого.  К чёрту?  Не   думать   не о чём. Не сейчас. Пойду- ка  я в кафе, — пришла мысль. В небольшое. На улице Шенкин или на Дизенгофф.  Буду сидеть у окна,  и смотреть  на капли,   растекающиеся   по   плитам,   подсвеченным

неоном, стучащие  по пластмассовому столику и стекающие с огромного зонта на пластмассовый стул. На яркие зонтики и на тех, кто под ними. И мне не будет тоскливо. Наоборот. Грусть  пройдёт  и  чистый,  такой редкий  для Тель-Авива  воздух   развеет   тяжесть,  очистит душу,   которая,   наверное

всё-таки есть. Не обращая внимания  на усиливающийся  дождь, как  в  детстве хлюпая  по  лужам,  я  неторопливо  шёл в направлении  остановки.

В  направление  автобуса,  который довезёт  меня в Тель-Авив.  В уютное,  уже ощутимое  мною кафе

и к столику у окна, где я буду наблюдать знакомый, но такой новый, неуловимо меняющийся, ок­ружающий нас фон. Понимает ли доктор Фимка, что чистоте цели и средства должны  быть не ме­нее чисты? Наверное, понимает. Но в этом-то и все мы. В этом.  И, дай бог, чтобы  всё оставалось,  как прежде,  наполняя  нас  возбуждающим  противоречием жизни.

 

Глава 5.

 

 

 

 

Все благие  намерения,  увы, разбиваются  о рифы  повседневной

мягкотелости.  Я,  конечно,  сужу по себе. Не обобщая.  Но всё же … В общем , я так и не смог отказать  при очередной  встрече  Фим­ке в реализации его «проекта». Работа шла довольно быстро. В основном чистка уже набранного материала. Фимка лучился энергией, а я, честно говоря, так и не смог от­делаться до конца от мучивших меня сомнений. Хотя и старался загонять их поглубже, чтобы не мешать  работе.  Как и что делал Фимка я точно не знаю, видимо, дела у него шли   успешно   и  он   то и дело поторапливал меня. Но, возможно,  я так углубился  в собранный  материал,  а  возможно моя впечатлительность оказалась сильнее предполагаемой, но чувство тревожной дискомфорт­ности,  всё сильнее овладевало мной. Уже не так легко и стремительно входил по ве­черам в подъезд своего дома. Не  спешил  преодолевать  в  темноте  участки  лестничного  марша,  до очередного нажатия кнопки свет. Я стал более раздражителен, но это видимо сказы­валась  усталость,  напряжённый  темп,  заданный Фимкой.

Не хватало катастрофически времени ни на что, включая и мою последнюю пассию Габи.  Габ­риэлу. Всё это, конечно, не благоприятствовало «здоровому» образу жизни. А тут ещё непонят­ные ночные звонки. Вот уже неделю какой-то ублюдок настойчиво в часа два ночи звонит и мол­чит в трубку. Ну и чёрт с ним! Но на всякий случай, как в каком то глупом фильме снимаю с пре­дохранителя пистолет и осторожно, стараясь не скрипеть подошвами, заглядываю в тёмные уг­лы, делаю инспекцию кухни, спальни  и  прилегающих  к  ним  ванне и  туалету. Везде оставляю

зажжённый свет и лишь затем возвращаюсь, закрываю на ключ дверь и, ставя на пре­дохранитель мой  «иерихо»,  приспосабливаюсь  к  ритму  моего  жилья. Я не  страдаю  паранойей. По крайней  мере, хотелось  бы в это верить. Это всё   моя   впечатлительность  и  ночные   звонки.

Это ведь не плод моего воображения. Или всё- таки … Неужели наше подсознание может выки­дывать такие достоверные фокусы? Я ничего не сказал даже Фимке, а Габи и подавно. Они со­чтут меня психом. Но если откровенно, перед самим собой, то … я стал бояться спать с выклю­ченным светом. От ужаса и ощущения чего-то ледяного в области сердца. Инстинктивно светом. Позавчера проснулся в полной темноте от рвущегося из меня крика попытался согреть ладонью, при­ крыть его, но какая-то неведомая сила отодвигала мою руку. И так несколько раз. Нет, я не видел никакого, никаких призраков, но ощущал присутствие чего-то ужасного. Крик рвался из меня, но не выходил выхода. Затем я явно увидел и услышал щелчки непонятных заслонок и на каждой из них по букве алфавита.

Попытка вскочить с кровати к успеху не привела. На букве <<Ж», вдруг ощутил, что через откры­вшуюся точку на правой руке, чуть ниже большого пальца, меня вдруг начало уносить в прост­ранство с головокружительной скоростью и тогда,  в отчаянии  вцепился  что было  сил  в  кроват­ную раму. Дико горели руки. Я ведь отчётливо помню (неужели это бред?) как не мог успокоить жжение, пока не подставил руки под струи холодной воды из кухонного крана. Также отчётливо помню шипение от  соприкосновения  воды  и рук. Боль  прошла. Я  уснул. Вернее,  провалился  в  сон и весь следующий день с трудом  приходил  в себя. С тех пор у   меня по  вечерам   и  ночам     не

гаснет в салоне свет. Поможет ли? Вчера, слава Богу, кроме уже ставшего привычным ночного звонка, происшествий не было. Но я стал бояться приближения сна, чем изводил себя ещё больше. Ну, ничего, скоро сдадим материал издателю. Фимка говорит, что уже все технические детали ут­ряс. И, может быть, тогда я избавлюсь от всего этого … этого…. не знаю, как назвать моё сегод­няшнее состояние. Может -предупреждение? Закон погружения? Как в театре ,когда актёр погру­жается в предлагаемые обстоятельства. Но актёр контролирует себя. Иначе, он может так и не выйти из образа, а переместиться со сцены в психушку. А что, запросто. Такие случаи уже быва­ли. А меня, то погружает в жуткий абсурд, то выплёскивает обратно. Но беда в том, что этих по­гружений становится всё больше, а сил вырваться, чтобы глотнуть свежий воздух рассудка всё меньше и меньше. Нет, я решительно взялся за телефон. Один ночевать не буду. Набирая номер, осторожно выглянул в окно. Надо взять себя в руки. Так ведь недолго стать не партнёром Фимке, а его потенциальным клиентом. — Да, — услышал я голос Габи.-  Ты где пропал? — С проектом за­мотался. Я же тебе говорил. Но сегодня хочу всё бросить и приехать. Ты как, примешь? — Ну, если только с мороженным, — пошутила Габи. — Я тебе две коробки куплю, жди.

Плотно задвинув шторы, проверил окно на кухне. В прихожей взглянул на себя в зеркало. Если убрать нервный блеск в глазах, то вполне добропорядочный, без намёка на сдвиг и даже симпа­тичный, хотя и несколько усталый человек. Главное — скрыть душевное смятение и не оставать­ся наедине с собой. Вернув пистолет в наплечную кобуру,  и накинув поверх много — карманный жилет, я поспешил преодолеть несколько лестничных пролётов пока не успел погаснуть конт­рольный подъездный свет. На улице я старался не выходить из освящённых пространств. Это глупо, -уговаривал я себя, но тёмные участки, которые всё же приходилось преодолевать не при­ятно холодили спину и затылок, словно ощущал чей то невидимый не доброжелательный взгляд. В открытом мини-кафе я купил пару коробочек мороженого фирмы «Штраус». Габи,  предпочита­ла именно его и пачку табака для трубки.

— Бред. — думал я. Всё обычно, спокойно. Но почему же так ноет и не доброе предчувствие не даёт расслабиться и провести приятный вечер в уютной квартирке Габи? Вед мне всегда там бы­ло хорошо и уютно. Сидеть в глубоком старом кресле на «пентхаузе», а проще — крыше, на кото­рую выходила дверь комнаты. Дышать прохладой вечера и запахом средиземноморского пряно­ го ветерка. Слушать попыхивание трубки, шелест листьев, разросшейся пальмы» о бетонный парапет и попивая джин с тоником, обнимать упругое тело Габриэлы. Подошёл троллейбус. Я бы­стро

вошёл, занял свободное у окна место и постарался отстраниться от своих страхов, рассмат­ривая

оживлённые  в это время тель-авивские  улицы.

 

Глава 6.

Выпавшее на сегодня дежурство не очень расстроило Фиму. Особых планов на вечер не было. Так что можно вполне комфортно провести эту ночь в клинике за кофе и сигарами. В дни дежур­ств он позволял побаловать себя -любимого. Почему нет? Да и дела дневные прошли успешно. Поспорили, правда, с издателем по поводу процентов. Но как без этого? Но, в общем, дело шло к завершению. Да и рекламку неплохую запустили в газеты и интернет. И скандальчик организо­вали, чтобы интерес подогреть. Статейку в газете разгромно- заказную. Нечего вроде не упус­тил. Что ж ставки сделаны. 0н заглянул в «галерею». Остановился у полотен пациентов. Какой, однако, разброс фобий. От безмятежной пасторали, до прямо таки чудищ Босха. Интересно, что эти картины могут поведать человеку не знакомому с пред историей их  написания, не знающе­му авторов так, как их знает он? Он вдруг поёжился от ощущения, что кто-то смотрит ему в спи­ ну. Резко обернулся. Никого. Да, местечко. Даже у меня дрожь пробегает.

Едва уловимый звук заставил его обернуться. То ли игра света, то ли просто показалось, что кто- то,  пристально, но прямо сверлит его взглядом. Опять резкий поворот головы и смутная фиксация какой-то тени, мелькнувшей за поворот коридора.

— Фу, чёрт, мерещится. Выпить надо. Вот через часик все угомоняться и с кофейком грамм сто­ пятьдесят под сигару. Все глюки и пройдут, переутомился. Психиатр тоже ведь живой, а не из пластика и силикона. Он уже повернулся, чтобы выйти из «галереи», когда прямо физически ощутил чей-то злобный взгляд. На него, прищуриваясь ,смотрел жёлтый глаз демона с картины на против и, — вот уж что• творит усталость, кажется, подмигнул ему зеленовато — чёрным зрач­ком. — Тьфу, тьфу, — сплюнул Фима, поёживаясь и засунув в карманы, вдруг озябшие руки, бы­стро покинув помещение. В кабинете надрывался телефон. — Алло? Дежурный врач

В недоумении опустил  молчащую  трубку.  Из  коридора  послышался  грохот  бегущих ног. Дверь в кабинет распахнулась,  и в помещение ворвались два дюжих санитара. Один из них, запы­хавшись, сипло спросил: — Что случилось, док? — Ничего, вроде, — недоумённо повёл могучими плечами  Ефим.  — А что?

— А в окне у вас что? — спросил рыжий, с переломанным носом бугай. Фима повернулся в сторо­ну окна и ощутил, что пол поменялся местом с потолком.

— Вырубился, — изрёк рыжий, поглаживая резиновую  дубинку. — Но, ты, — обратился к более низкому, но не менее шкафообразному партнёру с иссиня-чёрной густой шевелюрой,­ укольчик сделай. Такой бугай быстро отойти сможет. Черноволосый  ловко справился со своей задачей. — Ну, понесли. Взявшись за ноги и за руки, отключившегося  доктора, они поволокли без­вольное, грузное тело на выход. Опять зазвонил телефон. Но взять трубку было уже некому.

Фимка медленно приходил с себя. Глаза резало от яркого света хирургической лампы. Руки и ноги были накрепко привязаны к поручням хирургического стола. Рот заклеен пластырём. Фима скосил влево глаза и увидел давнишних санитаров в зелёных хирургических халатах. Рыжий  улыбался, черноволосый, с удовольствием затягивался фимкиной сигарой, за пятьдесят шекелей и, поминутно сплёвывал на сверкающий чистотой кафельный пол.

— Очнулся? — заботливо осведомился рыжий. Ну, и ладненько. Сейчас приступим.  — Что? Ска­зать что-то хочешь? Нет, дорогой. Без кляпа ты орать будешь. Если тебе рот открывать, то нам придётся уши затыкать. К чему столько проблем, верно? Чёрноволосый заржал. — Вот только маэстро подойдёт  и начнём.  Фима рвался  изо всех сил, но путы  были слишком  крепки  даже  для его немалых сил. Мозг отказывался понимать, принимать  происходящее.  В  помещении  появился ещё Некто. Лицо его скрывал красный палаческий капюшон. Он подошёл к распростёртому пленнику. Нежно потрепал его по бородатой щеке. — Хороший экземпляр-

— Хрипло засмеялся он. — А то всё какие-то хлюпики попадались. Фу, жар — то  какой-то от этой

лампы. Он стянул капюшон, обнажая под ним маску Арлекина, шута. — Приступим, — он протя­нул руку в красной, доходящей до локтя перчатке  и, сверкая, отражаясь и искрясь под мощным светом, в его  ладонь лёг отточенный скальпель. рядом с Арлекином оказался рыжий с пилкой. — Да, дорогой, — изрёк «Арлекин» Тебе выпала великая честь послужить человечеству. Давно, понимаешь, хочу провести операцию по видоизменению мозга. Что,  и  как влияет на процесс, ведущий к изменению его функций. Тео­ретически вывел, а вот практики маловато. Да и клиентура с нарушениями, хлюпики. А ты, му­жик, крепкий. Вот я и подумал, что если к твоему левому полушарию попытаться привить учас­ток мозга шизофреника с параноидным синдромом … Что мы знаем о человеке? Историю свою и своего развития ведь воспроизвёл он сам. А ведь человек, не СОЗДАТЕЛЬ, ему свойствен­но ошибаться. Ведь любой вывод и как следствие — закон выведенный нами не безупречен. Ведь что такое логика? Это только наша жалкая попытка навести хоть какой-то порядок вещей,  дос-

тупный  нашему пониманию.  Так к чему  рамки? Чтобы  скрыть   бескрайний   ужас  непонимаемого?

Наука… хе… хе …  Ничтo  иное,  как искусственно созданная самозащита. Не более. Вы следите за мыслью? Знание — ужасно. Мы не желаем, подсознательно пытаясь защитить свой мозг- знать. Знание сила. Знание — бессилие. Знание — безумие и смерть. Знающие,  опасны. Ведь не зря псих­ больницы стали приютом для Знающих. Но мне кажется, что лекция затянулась. Вы должны го­рдиться, что послужите науке. И так, начнём, пожалуй. Он быстро подошёл  к  фимкиной  голове и сделал быстрый дугообразный надрез. Дикая боль пронзила Фимкин мозг, часть скальпа попол­зла на расширенные от ужаса, выпученные глаза. С нечеловеческой силой Фимка оборвал путы, по инерции угодив своим пудовым кулачищем прямо в истекающее гримом лицо «Арлекина». Ефим был страшен. Как сам восставший из глубин ада бог Безумия. Он катанул стол в сторону остолбеневших ассистентов и с окровавленной головой бросился к двери.

Он бежал тяжело,  грузно,  задыхаясь.  Сигареты,  кофе и спиртное, явно  не помощники  в борьбе за выживание. За спиной приближались очнувшиеся санитары. Фимка успел вскочить в лифт  и нажать на кнопку. Грохали кулаки санитаров в дверь, но лифт уже плавно поднимался на верхние этажи к спасительному кабинету. Главное, не потерять  сознание. Главное  — не упасть.  Из послед­них сил он проскочил в кабинет. Телефон. Позвонить. Он уже держал в руке телефонную трубку, когда дверь  кабинета распахнулась,   и ворвались  два  дюжих   санитара. Один из   них,  с трудом   переводя

дыхание  спросил:  — Что случилось  док?

— Ничего вроде. А что? — не понял Фима.

— Так кнопка вызова сработала, — пояснил рыжий, с перебитым носом. — Пациенты по палатам, а туг вызов. — Мы и рванули. Мало ли что, — поддакнул второй черноволосый санитар.

— Я не вызывал. Что-то видно в системе связи. Завтра надо будет техника вызвать. Я в журнале дежурств запишу. Спасибо.

— Так мы пойдём? Там баскетбол по телеку. Если что,  вы на мобильник звоните. Надёжней. Санитары ушли. Пронзительно зазвонил телефон. Фимка схватил трубку.

— Да? Говорите! Со злостью швырнул трубку на рычаг. — Дурдом. Дурдом и есть. Пора кофей варить.

 

Глава 7.

 

Вечер на удивление проходил по устоявшемуся сценарию. Изменений, слава Богу,

не произошло. И я понемногу успокоился.  Оттаял, как  говорят.  Всё  было,  как всегда. Хорошо  бы­ло. Габи запекла курицу с черносливом и базиликом. Мы лакомились привезённым мороженым  и друг другом. Пили традиционный для нас в это время года джин -тоник и дышали, чудом доле­тевшим к нам бризом, с вкраплением ароматного трубочного табака «Да Винчи». Дневные, убаю­канные приятным вечером страхи, казались  никчемными, надуманными. И, видимо, благодаря им, впервые мелькнула мысль, не закрепить ли подобные вечера, переехав к  Габи?  Наконец,  когда    мы

погрузились в липкие лапы южного сна, часы уже отсвечивали третий час ночи. И если бы не резкий, шокирующий спросонья телефонный звонок, я, конечно, так бы наслаждался в тёплых объятиях Габриэлы. Стараясь не потревожить её сон, ужом выскользнул из-под лианы -руки и подскочил к телефону.— Алло? Говорите. Тьфу, чёрт возьми. И тут достали.. Я выдернул

из розетки  шнур.  Открыл холодильник,   из   большой  бутыли   отхлебнул   холодной  колы, пытаясь

сосредоточиться на ускользающей  мысли.

Какой-то царапающий звук заставил меня вздрогнуть. Я осторожно подкрался к двери на «пентхауз». В подсвете луны  и тусклого  света уличного  фонаря  по  крыше  расползалась  разлапистая тень,  и порыв  ветра двигал пальмовыми  листьями  по ограждению,  издавая  малоприятный   скрип. Я облегчённо вздохнул,  крепко запер дверь  и  отправился  обратно. Сон выветрился.  Пропал. Ну,  что ж, — игриво подумал  я,  — темнота  «друг  молодёжи».  Хотя,  какая  темнота? Комната  освещена не хуже сцены слегка приглушёнными софитами. Вот же, чёртовы уличные фонари. Я придвинулся к Габи и нежно пощекотал её за ушком. Это всегда возбуждало её. Вот и теперь, она,  не просыпаясь, раскинула в стороны руки. Лёгкое одеяльце сползло и соскользнуло на пол. Её об­наженное  тело  мраморно  мерцало в этой  сюрреалистической  подсветке,   возбуждая  и одновремен­но пугая меня.

Я провёл рукой по её упругой груди и оцепенел. Холод пронзил руку. Прислушался. Нет дыха­ния.

. Боже! Что же это? Мои попытки нащупать пульс ни к чему не привели. Его не было. Я в па­нике вскочил, не зная,  что предпринять и туг её тело, словно под воздействием изрядной порции тока, начало импульсивно подёргиваться, выгибаться, извиваться. И… о, этого мне не забыть ни­ когда. Из её лона поползли, извиваясь. чёрные полуметровые змейки. Заскользили по белому мра­мору ног, сползали на пол. Из оцепенения меня вывел, как и ввёл — ужас. Змейки подбирались к моим ногам. Ещё  чуть-чуть и ….Я подскочил в кровати. Голова кружилась, тошнота, подбираясь, грозила вывернуть меня на изнанку. С трудом,  восстановив дыхание, как после принудительно измотавшего кросса, перевёл взгляд вправо. Габи спокойно спала, разметав по подушке, свою ро­скошную гриву медных волос. Резво выскочив из «ложа любви», я рванул в туалет, еле сдержи­вая  рвущийся из горла поздний ужин.

 

Глава 8.

Фима ехал на своей, уже изрядно побитой «Гранд Леоне» с ночного дежурства по просыпаю­щимся улицам. Где-то утренние дворники в зелёно- оранжевых жилетах выдраивали участки тротуаров. Где-то разгружались первые грузовички у бесчисленных магазинчиков. У кафе скла­дывали нейлоновые пакеты со свеже- выпеченными  питами и булочками. Город просыпался. Фима, не спал, он только ехал немного вздремнуть. И, несмотря на вечно не унывающий нрав­ нервничал. Это случалось редко. Злился, это бывало не раз. Но нервничать … Видимо переутом­ление, а может… Да и с психикой у него всё в порядке. При чём тут психика? Но уверенности в своих размышлениях не было. И это, если быть до конца честным, пугало. Но,  всё же явно что-то не ладное творилось с его психикой. Нужно пройти тесты. Но сам он не в состоянии проверить себя. И не  об объективности речь.

 

Хотя и о ней тоже. Тут нужен кто-то иной, не подверженный каким -либо влиянием.  Но кому об этом расскажешь? Бред, немыслимо. Его же отстранят от с таким трудом добытой ра­боты. Но и без посторонней помощи невозможно  определить  точный  диагноз. Идиотские  виде­ния. Они так реальны, так болезненно правдивы. Где обман пересекает реальность? Не думал, что попытки проанализировать себя сложнее, чем постороннего пациента. Казалось, себя знаешь, как никто. Но самому не определить грань галлюцинаций и реальности. Она  так  плотна и незаметна,  так парадоксально противоречива, что право,  больше  запутываешься,  пытаясь  распутать  её. Но ведь всё же, что-то явно не так. Но я, — думал Фимка, — всё же могу анализировать.    Пока.­

А что будет, когда я потеряю  нить разума? Даже  моё «рацио»  и  вечный  скепсис  не     помогут.

Может быть, посплю, голова прояснится,  и всё уже будет выглядеть иначе? Проще, логичнее. Он так ушёл в размышления, что не заметил, как перед ним, буквально в нескольких метрах возник борт грузовика. — Ё- моё, только и успел он подумать, судорожно нажимая на тормоз и … Про­вал. Безмолвие … Машина стояла на обочине. Улица была на удивление пустой. Лишь где-то в отдалении протарахтел мотороллер посыльного. Словно стряхнув с себя оцепенение, осторожно, какое редкое для него определение, Фима выехал на дорогу и, строго соблюдая городскую норму

покатил к дому.

 

Глава9.

Надо бы посоветоваться  с Фимкой. Это уже переходит  все границы,  все нормы,  — думал я.

Бо­же, стыдно как с Габи получилось. Сбежал без объяснений. Но как такое объяснишь? Я же  не     то

«что», притронуться не смогу. Надо что-то срочно предпринимать. Таблеточки, укольчики,  не  знаю уж что. Не хочется истеричным придурком выглядеть, но без врача тут не обойтись. Так уж лучше к Фиме. Может и  дел-то всего на пару дней. Решено, позвоню Фимке. Принятое решение, как обычно успокоило и  я  попросил чашечку « экспресса». С Фимкой мы договорились на че­тыре вечера. Времени хватало с избытком и я, чтобы окончательно развеяться, решил отвлечься. Пешком дошёл до площади  «Царей Израилевых»,  бросил  шекель   в  бассейн, говорят — на  удачу.

Затем по ходу движения  заглянул в несколько антикварных лавочек. Пыль веков  всегда   успокаивала­

меня, приводя в равновесие.

Затем по переулочкам, заставленными машинами, выбрался к «Дизенгоф — центру» и бесцельно бродил по этажам этого праздничного в любое время года и в любую погоду мира вещей и празд­ничной сутолоки. Затем, выйдя на улицу  «Кинг Джорж»,   направился  в сторону  шумного  базара

«Кармель». Послушав в подземном переходе неплохого, на мой не профессиональный вкус, музы­канта, я нырнул в чрево по восточному шумного, пёстрого, наполненного ароматом и вонью чело­веческого месива, надеясь сквозь него выбраться к морю, к свету, к солнцу, восхитительной тель­-авивской набережной. Протискиваясь в толпе, уже смог миновать вещевые ряды и подбирался к овощным, когда мощный взрыв с потрясающей силой швырнул меня под овощную стойку. Тер­роризм — бич наших дней подстерегает везде. Дым, гам, яркие плоды, словно шарики пинг — пон­га,  летали в воздухе,  как будто их направляли руки безжалостного  жонглёра.

Хорошо, что меня швырнуло под прилавок. Не дай Бог, оказаться раздавленным в узком прост­ранстве паникующей массы. Где-то у входа надрывались сирены,  мелькали ноги. Из раздавленных перезрелых помидор лился сок, похожий на кровь. Не чувствуя тела, я кое — как выбрался из-под стойки и поднялся на гудящих, подрагивающих ногах. В голове звенело. Что? Где? Кто? Какой-то юркий человек, я даже не успел его разглядеть,  что-то сунул в мою ладонь. Я перевёл взгляд и … Боже, если я тогда не поседел, то в этом заслуга моей  генетики. Я сжимал ребристую боевую гра­нату. Я не знаток, но слышал, что если разжать пальцы, то взрыва не миновать. Но,  как идиот, стоял с вытянутой  рукой, сжимая этот ребристый ужас. — Террорист!!! — раздался женский крик где-то рядом,  и я ощутил увесистый удар сумкой по плечу.

Боясь выронить гранату, попытался что-то объяснить, но разве только что пережившие стресс вслушиваются в голос рассудка?  Чей-то кулак больно смазал меня по уху. Господи, я не удержу  её и тогда беды не миновать. В отдалении мелькали фуражки полицейских и зелёные береты жан­дармов. Меня толкали, пытались сбить с ног. Нет, помощи от полиции не дождаться. Ещё мгнове­ние и я выпущу из рук гранату. Не раздумывая, подчиняясь безрассудному инстинкту, до боли сжимая затёкшие пальцы, я наотмашь ударил, да простит он мне, какого-то,  растрёпанного му­жика, загородившего  мне узкий спасительный   проход между  рядами стоек,   и  вырвался на    одну

 

из боковых улочек. Некогда объяснять, некогда.  На моё счастье и на этих, примыкающих  к   базару­

загаженных улочках, народу хватало. Значит, стрелять в след не будут. Отбегу подальше от людей и сдамся. Господи, ну почему в этом районе столько людей?! Я не выдержу, — пальцы пре­дательски скользили по потному металлу. Поворот, опять поворот, Совсем спёрло дыхание. Ту­пик. — Пошёл вон!, — заорал какому-то мальчишке лет пяти. Он испуганно заморгал, заревел, бросил свой жёлтый пластмассовый велосипед и побежал в соседний двор. Всё, не могу  больше.  Я прислонился к стене, затем сполз на перевёрнутый мусорный бак, не замечая отбросов и рез­кой вони, исходящей  от этой помойки, — заплакал.

Господи, ну за что мне всё это? А пальцы уже не чувствовали металл. Граната  медленно,  но це­ленаправленно сползала вниз. Я ещё успел заметить в конце двора ворвавшихся жандармов, когда граната выпала из моей руки и …

 

Глава 10.

 

Рука занемела. Я тяжело дышал, сидя на скамейке. В паре мет­ров от меня начинался песочный пляж. В безоблачном небе лениво парили чайки,  изредко  бро­сая, видимо, ругательства нам, рождённым ползать по этой не усыпанной лепестками миндаля земле. Волны с шумом  набегали на берег. Кто- то играл в бадминтон,  кто-то ловил пёстрый  мяч,  а кто-то, я имею ввиду себя, судорожно пытался сопоставить себя с окружающей пасторальной картинкой. Хотя, какая пастораль на пляже? Ну, да Бог с ним. Я сам себя понимал. Вернее, не по­нимал, но очень надеялся разобраться  со всей этой чертовщиной.

Кабинет Фимки мало чем отличался от кабинета главврача, в котором началась вся эта история. Разве что его объём несколько стеснял объёмного Фиму. Мы сидели, разделяемые столом и нерв­но курили. — Мне нечего тебе сказать, — наконец, изрёк Фима. То, что ты рассказал … вполне … прогрессирующие симптомы. Но… Чёрт ! Он затушил сигарету. Мы же вот —  вот  должны дого­вор подписать.

0   Причём тут договор?! — заорал я. Мне приговор грозит — чокнуться  могу,  а ты только о своём

«проекте».

— Во первых, не ори. Во вторых, о нашем,- Фимка потёр переносицу, затем неторопливо протёр салфеткой очки. — Дело в том … Он встал, с трудом переместившись из кресла к входной двери. Выглянул. Запер и сел на жёсткий стул рядом со мной. — Видишь ли … Громко зазвонил телефон на рабочем столе и мой мобильник в кармане. Мы почти синхронно схватили трубки. — Алло,­ прорычал Фимка. — Говорите. Я тоже безуспешно пытался услышать абонента. Мы посмотрели друг на друга. — Т… ты тоже, — предположил я. — Да… видишь ли… у меня нечто такое наблю­дается. Поэтому,  не  знаю, что тебе сказать. Мне трудно , тебе что-либо сказать, раз и  я сам. Тьфу, чёрт?

— Но почему у нас одновременно,  Фим? Мы же не могли одновременно  помешаться?

— Видишь ли, -мямлил Фимка. Случаи массового помешательства имели место в  истории. Но это нечто иное. А вот так, выборочно … Не знаю, не знаю. Я уже, мать твою, ничего не знаю!

— А, может быть,  блеснул я  эрудицией, — это какие-то психотропные средства?

— Какие средства!- взвыл Фимка. Ещё инопланетян  вспомни,  литератор.

В этом «литератор» я уловил издёвку,  и не преминул вставить: — что ж это ты без «литератора» обойтись не мог?

— Ладно, замяли, — вздохнул Фимка. — Нам грызня,  ни к чему. Выкарабкиваться   надо.

— А, может, — опять пришло в мою голову, — гипноз. Слушай, может быть, какая-то сволочь на расстоянии генерирует?

— Чушь, — припечатал Ефим. — Чушь и развивающаяся паранойя. Цель? Кто мы? Никто, в сущно­сти. Или я чего-то не знаю, и ты обладаешь государственным секретами? Поделись, и мне легче станет.

— Да,  пошёл бы ты, — вяло огрызнулся я. — Но что-то ведь происходит. Должен быть хоть  какой­-

то смысл.

— Должен, — погрустнел Фимка.

— Так может в полицию заявить?

— Бред. И что ты им скажешь? Тебя оттуда, наивный ты мой, прямо в психушку и  увезут.

— Так что же, делать — Фим? Ты же психиатр, — чёрт тебя возьми!

— Боюсь,  — мрачно оскалился мой друг, — что я уже скорее,- псих.

— Но ведь если ты это осознаёшь …

 

— Да, ничего я уже  не  осознаю,- вспыхнул  Фимка. — Ничего? С ума,  кажется,  сходить начал.

С катушек полетел. Крыша у меня, понимаешь, ехать начинает, — он со всей силы грохнул кула­чищем по столу.

— Слушай, мысли одна бредовей другой лезли мне в голову, — может нам что-то  в пищу подсы­пают?

— Кто? — устало махнул рукой Фима. — Где? Ты можешь ответить? Ладно. Договор подпишем и махнём куда-нибудь отдохнуть. Дней на пять. В Эйлат или на Кинерет. Нервишки подлечим.

— Ты только о своей бредовой идее думаешь, — вспыхнул я. А где уверенность в том, что до этих заманчивых тур-грёз, мы не окажемся тут, рядышком, через стенку? Только уже в роли пациен­тов?

— Вот что, —  Фимка встал. Давай кофей  пить. —Ты успокойся. Нельзя так   загонять себя. Так ско­рее до шиз — финиша добежишь. Отдохни пока, я не долго.

— Стой! Никуда ты не побежишь. Присядь. Погоди, погоди. Я вспомнил, где мне могли что-то подмешать.  И когда.  Ведь  можно  посторонний  привкус  не почувствовать. Так?

— Ты  бредишь?-  Фимка встревожено  и, как  мне показалось,  испуганно  вглядывался  в меня.

— Да знаешь ли, пошутить люблю, я быстро выхватил из наплечной кобуры свой «иерихо», заученным движением ( спасибо курсам для охранников школ, которые я когда-то прошёл) пере­дёрнул затвор.

— Ты что,  очумел?- опешил   Фимка.

— Ведь тебе ничего не стоило мне подсыпать какую-то гадость. Вон у тебя здесь столько всего. На   любой вкус. Неплохо задумано.

— Зачем  мне? Где логика?  Ты подумай.

— Я и подумал, Фимочка. Я знаю, что у меня против тебя шансов нет, но у этой игрушки, — я навёл ствол на мощный фимкин живот.  И не дёргай руками, -предостерёг я его.

— Я только,  пот вытереть хотел,-  пробормотал  «бывший»(не  думал,  что до этого дойдёт, друг.)

— Ты много о чём не подумал. Я ведь только у тебя кофе пил. Вот ты мне и подсыпал какой-то дряни.

— Но зачем?! Ответь! Смысл ?!

— Не ори, — я не сводил с Фимки оружие. Я допёр, в конце концов. Всё очень банально. Я был тебе нужен. А теперь финал и все деньги отойдут тебе. Так? К чему делиться? Старо, как мир. А то, что ты утверждаешь, что и с тобой что-то происходит, так это ты говоришь. Проверить я не мо­гу. Ты думал, что всё ловко обтяпал? Подозрения  с себя снял

— Ты,  псих, — мощные пальцы барабанили по столешнице.

— С твоей помощью, так?  И я …, — договорить я  не успел. Подброшенный Фимкой, тяжёлый стол опрокинулся. Но я всё же в небольшой секундный просвет, успел дважды нажать на курок, прежде чем стол придавил меня к ковролину. С трудом, выбравшись и не опуская ствол пистолета, я  нашёл глазами своего бывшего друга. Он хрипел, опрокинувшись набок. Бурое пятно расползалось по его груди. На пухлых, чувственных губах, пузырились, словно мыльные, розовые воздушные шарики.­

Но мощное тело не хотело сдаваться. С  надрывом, опираясь  на  мощную, столбообразную руку,

он всё же пытался  подняться.  Помутнение  достигло  меня вместе  с животным   страхом.  Я стрелял и стрелял, в ставшую ненавистной физиономию. Пули кромсали кости лба. Глаз выскочил из глазницы, повис и ошмётки мозга разлетелись по комнате. Но тогда я не осознавал это и всё нажи­мал на гашетку,  пока не закончились  патроны. Затем,  в изнеможении   упал  в кресло.

 

Глава 11.

 

— Тебе виски накапать? С трудом открываю глаза. Фимка держит у моего носа бутылку «Бурбо­на». Так налить, или как? Перед кофеем. Посиди пока. Я быстро. Фимка вышел, оставив меня од­ного. Фима снял джезву с огня, Правильное решение. Главное не паниковать. Сейчас они спокой­но выпьют кофе и попытаются привести мозги в порядок. Он взял две чашки и, стараясь не расп­лескать кофе, вернулся в кабинет и увидел, что «друг» что-то подливает в его недопитый стакан с виски. Кровь ударила в голову, обожгла лицо.

— Так, — изрёк он, — уловив панику в глазах партнёра. — Так, значит. И когда тот, кому он верил, резво выхватил из наплечной кобуры пистолет, швырнул полную кофе джезву в лицо противника, который заорал ошпаренный кофе. А пенка, знаменитая кофейная шапка- пенка залила белую те­нниску»  визави и чёрными густыми потёками повисла на волосах и обезумевшем лице.

 

 

Проворно подскочив, Фимка вырвал у обескураженного противника оружие. — Значит так.­, падла, — задыхаясь и тяжело переводя дух, — прорычал Ефим. А я, как болван, всё думал, с чего бы это со мной? А, ты вот что,  гавнюк,  задумал. Что подливал ?!- он поднял деморализованного не­годяя за грудки и швырнул в кресло. —Что ж ты прокололся то так? Неосмотрительно. Передви­нул стаканы. — Пей, падла. Избавиться от меня хотел, паскуда. И со всей силы и злости врезал мало ли что понимающему противнику в челюсть. Предатель, падла, — сплюнул на бесчувствен­ное скрюченное тело.

Я приходил в себя, наверное, долго. Не знаю. Всё тело мучительно, не то, чтобы болело — уми­рало. Я попытался пошевелиться и не смог. Боже, неужели сломан позвоночник и меня парали­зовало? С трудом приподнял голову и  то, что увидел в большом зеркале напротив, парализовало не только тело, но и разум. Да, это был я. В зеркале. Но почему-то на непонятно откуда взявшем­ся гинекологическом кресле. Мои ноги, разведённые в стороны и облачённые в скобы — захваты доказывали, что это всё-таки не паралич. Я их просто не чувствовал, как и привязанных рук. Но самое мерзкое, что я был абсолютно гол и беспомощен. Да ещё в таком нелепом положении. Не­ возможно передать ужас и бессилие моего положения. Это, не дай Бог, испытать самому. И тут мой взгляд остановился на зловеще оскаленной физиономии этого изверга, этого психа. Конечно же, как я не сообразил, что, находясь среди своих пациентов, он незаметно стал одним из них.

Не зря говорят, что маньяки, умело скрывают свою суть. Маньяк, господи, ну, конечно    же!

— Ты знаешь, — жёстко проговорил Фима, — как одна собака наказывает другую, которая проигра­ла схватку? Молчишь? Она её убивает. Морально.  Догоняет  и вставляет в зад пистон.  И всё …

Ты уже ничто. Понял …

— О… нет. Только не это. Я забился в кресле, но моего палача мои жалкие попытки лишь рас­смешили.

— Ничего,- проскрипел он зубами, — я тебя, ублюдок, на место поставлю. Без «виагры», обойдём­ся. Вот загарпуню  тебя …. Ты же молчать  будешь. Кто захочет,  чтобы об этом знали.»

— Я убью тебя, тварь, убью, — слёзы бессилия текли по моим   щекам.

— Ага, — фыркнул мерзавец, — обязательно. После дня Валентина. Правда, мы его несколько ускорили.

— Нет!!! -заорал я, тщетно пытаясь вырваться из ставшего плахой, эшафотом,  гинекологичес­кого кресла. — Нет!!!

 

Глава 12.

 

Ты чего?- Фимка выглянул из кухни. — Орёшь  чего?

— Я не ору, — сипло прошамкал я. Фима удручающе покачал  головой. Седуксенчика попить надо. Валерьянка для тебя сейчас слабовата. Ладно, пока кофейку попьём, а затем, покумекаем. Дрожащими руками я кое-как вытащил из пачки сигарету и всё-таки, несмотря на пляску огонь­ка, закурил.

Вот видишь, до чего себя довёл. Я вот что… мыслишка одна появилась. Чушь, может быть. Но разве то, что сейчас происходит разве логично? Я осторожно передвинулся  подальше от Фимки, а он продолжал:  — Я в это не верю, но …Кто знает  …

— Что ты мямлишь, — не выдержал  я.

— Я врач. Не шарлатан какой-то. Но всё же… Это не научно, понимаешь? Но я уже сам ни  черта не пойму.

— Или ты говоришь, или катись к  чёрту!

— Понимаешь, нам нужен кто-то третий. Ну, не врач.

— Гадалка, что ли? Экстрасенс?

— Не совсем. Но нам самим с этим не справится. Есть один человек. Я ему доверяю. Он, быть может, не вылечит, но хоть что-то, возможно, объяснит. Ведь весь этот страх, эти глюки, чёрт! Слишком много негатива, слишком. Видимо, его нужно стряхнуть с себя, как  с давно не ношен­ной одежды, пыль страха, грязи впитавшейся за время хранения. Очистить как-то тело и душу. Излечить их, отстраняя от негатива, в который, как на липучку, слетаемся ( он отхлебнул виски),  не думая о губительных  последствиях приманки.

— Красиво излагаешь, Спиноза, — я тоже отпил  глоток   алкоголя. — Но мы  то  не мотыльки    бездумные.­

— Вот именно? — заорал Фимка. И я, как врач, психиатр, не могу понять, отчего мы поддаёмся

на не столь уж хитрый замысел того чёрного, что дай ему лишь малую лазейку, заполнит нас? Соблазн зла. Он велик, сладок и  ужасен.

— Постой. Ну, ведь есть и что-то светлое, — что не дает раковым клеткам зла поглотить нас. Или, по крайней мере, почти не даёт.

— Ну, — отмахнулся Фимка, если уж человечество лишили древа познания Добра и Зла, то, види­мо, не случайно. Где-то, когда-то,  произошёл сбой. Это я, как специалист, говорю. Но, не найдя причины, лечить нельзя. Можно в лучшем случае загнать болезнь вовнутрь, но затем она прорв­ется с катастрофической силой. Психика, это такая непознанная сфера, что даже я не могу ска­зать, что нас может ожидать. А нам это надо? Но я ничего не могу сделать. Я не вижу причины. Почему это произошло с нами? Почему одновременно? Почему? Почему? Почему? Пока не сможем выяснить, мы бессильны.

— Так давай выяснять, чёрт тебя дери! Мне всё равно  с  кем  встречаться. С колдуном, шаманом,   с папой римским, наконец!

— Не с папой, — успокоил Фимка. С  каббалистом.

— С каббалистом? — опешил я.

— Ну, да, — я как-то с одним познакомился. Умный мужик. Он раньше в Москве физиком был. Кандидат наук, между прочим. Толковый мужик. У меня его  телефон  где-то  записан. Ну, так  как?

— А, — решился я, — хуже ведь не  будет.

— Вот  именно. Значит звоним?

 

Глава 13.

 

Я, видимо, слишком мало знаю о каббалистах и каббале. Слышал, конечно, о знаменитой исто­рии с Големом, о книге «Зоар», но не более. Поэтому, когда мы вошли в небольшую, нечем не примечательную квартирку, был несколько разочарован. Никаких магических знаков на стенах. Ничего таинственного.  Да и хозяин не походил на мага. Полинявшие джинсы, клетчатая   рубашка

— ковбойка. Лишь на рыжеватой, изрядно поредевшей голове, находилась чёрная кипа — ермолка. Ему было хорошо за пятьдесят. Сухощавый и совсем не загадочно таинственный человек. И лишь в его кабинетике, на плохо подогнанных стеллажах, на столе и на стульях господствовали книги, рукописи, какие-то пожелтевшие от времени свитки. Он доброжелательно улыбаясь, при­ гласил нас с Фимкой присесть и рассказать  суть проблемы. —-Тут, наверное, — наконец, сказал   он,

вам скорее психоаналитик нужен, чем каббалист. Я, ведь, не шаман и не изгоняю «бесов». Он обезоруживающе улыбнулся.  Каббала1так же, не вера. Вера одна. Каббала, друзья  мои, это учение о постижении тайного смысла. Как допустим   мостик, который,  всё же легче увидеть со стороны, То, что есть силы  соединяющий   нас  с  Творцом. Но  всё   же

попробуем разобраться.  Ведь многое из того, что необъяснимо, всё же существует.

И я, как бывший физик; скажу, что многие явления  наука объяснить не в силах. И она, как бы   не замечает­

их, игнорирует. Но они, эти явления, не игнорируют нас. Как с ними не сталкиваться — не знаю.  Главное, не провоцировать их возникновение. Но  у вас, мне кажется, произошло именно это.

— Что же теперь делать?

— Будем искать причину. Где-то вы, видимо, вторглись на запретную территорию и спровоцировали ответную  реакцию,  что-то  вроде  «вроде    закона бумеранга».

—  Это  что  же,  —  уточнил я, —  действие  рождает противодействие?

— Можно сказать и так. Но мне кажется, если вас всё же не захлестнула до конца эта волна, то … это скорее был всё же предостерегающий  знак. И значит, всё поправимо.  Если   …

-Что?

— Вы поймёте предостережение.

— Но надо знать,  в чём оно, — Фимка вытащил  сигарету.

— Знак чего? Фимка нервно теребил  незажжённую сигарету.

— Давайте искать вместе,- каббалист совершенно светским движением засунул дужку своих очков в рот и стал её задумчиво покусывать. — Наш мозг, — продолжил он, — таит в себе многого не­ объяснимого и на каком — то, ему одному ведомом уровне, вступает во взаимодействие с запре­дельным. Это так. А запредельное  зачастую отражение нас самих,  но в  несколько   иной,  искривлённой  плоскости. Или мы его отражение. Хотя неважно. Кто,  чья тень. Каббала помогает разобра­ться. Но конечный ответ нужно искать в  себе.

— И что?- возразил я. Как искать ответ, если уже не знаешь где ты, а где твоё воображение. Сме­щение так стремительно, так реалистично, что боишься, как бы в реальности не совершить то, что кажется ирреальным.

— Да, клубок запутан. Но это не значит, что его невозможно распугать. Из вашего рассказа я по­нял, что всё с вами стало происходить  недавно. Почему ? Причина? Вы пытались  ответить?

— Я вообще гнал сначала от себя эти мысли, — признался Фимка. Думал, что переутомился. Да и стыдно …  психиатру …

— Психиатр тоже человек, — возразил каббалист. И признать своё непонимание и не знание не стыдно. Но, мне, кажется, я нащупал нить. Ведь всё началось, когда ваш «проект» уже подошёл к завершению.

— Точно!- вскричал Фимка. Как же я не  заметил?

— Явное не всегда на виду. — ведь и с вами в тоже примерно время? — обратился каббалист-физик ко мне. Я лишь кивнул в  ответ.

.  Вот он и кончик, за который мы потянем. Я так и думал, что вы каким-то образом исказили

материю событий и получили мощный импульс предостережения. Ваша попытка войти в мир те­ней, а как же ещё назвать проникновение в чужую психику? Ведь вникая в материал, вы как бы проникали в него, разрушая тонкую оболочку приграничья и, видимо, воздействие чужого поля было настолько глубоко и насыщенно, что разрушило, к счастью не до конца вашу психику от постороннего проникновения. Шла борьба поглощения и отторжения. Но, думаю, что ваша психическая защита, достаточно крепка. Это предупреждение, что  всё настойчивее  силы

чужой энергии будут овладевать вами и ужас,  в конце концов, подчинит вашу волю и    … Психика,

и вы, Фима, должны это знать, всегда на гране с запредельным и проникновение туда- чревато своей непредсказуемостью.

-Но я не думал, что со мной…специалистом, — промямлил Ефим. – А любая попытка бизнеса на этом, губительна.

 

— Но ведь с благой целью, — взвился Ефим.

— О благости цели нельзя  судить  субъективно. И ответьте  сами себе,  насколько ·благи  ваши цели?

Всё ли достойно? Вы должны, если хотите сохранить разум, отказаться от издания вашей книги. Мне кажется, что это хотели сказать высшие  силы.

— Нет, — вспыхнул Фимка,- это невозможно. Столько энергии, сил. Договор уже на мази. Всё по­летит к чертям. Весь смысл.

— Смысл, — перебил каббалист, — не в обнародовании аномалии и чужой боли. Да и смысл ли это? Может быть, роковое заблуждение? Когда утерян настоящий смысл, то тебя несёт в открытые во­ды, как щепку, отрывая от берега. Поймите, якорь истины только в самом человеке. Смысл и бес­смысленность проецируем только мы сами и наш накопленный негатив, отражаясь, пронизывает наше сознание, лишая воли к анализу. Ваша ситуация тому пример. Осознание даст силы сопро­тивлению. Сопротивление, удержит лодку сомнения и не даст ей быть унесенной в бурные воды депрессии и безрассудства.  Ложный смысл, друзья, это крушение. И вы уже на грани его.

— Но я не могу… я столько сил вложил в эту  идею.

— Разрушительную. И в первую очередь для вас. Когда названа причина, что нужно делать, доктор?

— Лечить,  —  пробормотал бледный Фима.

— Вот вы и ответили сами. Я только осветил вам дорожку. И … поговорите с Богом. Попытайтесь понять свои поступки и ответные действия на них. Ведь ваши поступки, вряд ли, спонтанны. Вы всё время упираетесь в стекло и в его отражении пытаетесь увидеть смысл, психофизическую основу, логику, диктующую те или иные поступки. Не понимая, что стекло лишь отражает, а не отображает реальность. Кто определит святость  и  грех, допустим.

— Как же так?- дух противоречия, хоть и слабо, но всё ещё трепетал во мне. — Не говорят разве, что блаженный и святой в чём-то идентичны ? Юродство от Бога. Значит и болезнь души сродни святости. А разве святость способна брать на себя такой грех, как возведение во грех. Тавтология   и абсурд. Абсурд, чёрт возьми! Это ведь выходит, что святость и есть суть зла. А где  же закон противоположностей? Да и за что тогда наказывать нас, если мы, возможно, я в это не очень верю, грехом словно инструментом,  прокладываем путь к святости и себе и тем, кто приблизился  якобы

к ней через свою болезнь, Да, возможно,  как рыбы-прилипалы,  но всё же … Но причём тут…

Выходит, что нет ни добра, ни зла. Ничего нет. И   …

— А вы недалеки от истины. Где-то на уровне интуиции  в  нас  всегда  это  живо. Хаос, стоящий  за формой, конструкцией. Ведь чем было до ,- скажем так,- мироздание ? Хаосом. Из него был  создан мир. Не­кая форма, по нынешним временам, я бы сказал, что мир создан из абсурда, который мы стремим­ся очертить рамками ускользающей логики. Ведь святость, как мы её понимаем, срывает  свою  суть в грехе. А грех непременный атрибут святости, где добро изначально обречено быть погло­щённым тем, что мы подразумеваем, как зло. И на уровне подсознания ,генетической памяти мы знаем это, но отгоняем от себя прочь, чтобы не оборвалась нить логики, а стало быть и разума. И потому никто не разберётся, что зло, а что благо. Хотя, интуитивно мы чувствуем это. Но зазер­кальность,  отражения не только зачаровывает,  но и вводит в оптический обман тех,  кто  пытается

проникнуть в зазеркалье. И они, теряя ориентацию, уже не понимают, где зазеркалье, а где псе­вдо реальность,  в которой мы и   существуем,   или в одном или параллельных измерениях.

Добро и Зло, это суть двуликого Януса. Одно тело, одна основа. А, может быть, вообще обман, зависимый от ракурса нашего взгляда,  места и обстоятельств?  Это мираж, попытка человечества ограничить неогра­ничимое. Загнать в рамки то, что не имеет предела. Наша логика основана только на попытках упорядочить как-то космический хаос в самих себе. И то, что сейчас происходит с вами, часть  этой борьбы. Скрытой, но от этого не менее чувствительной. Это подсознательные попытки удержаться, зацепиться слабыми  ручонками  хоть за  какую-то основу. Наше  желание  опереть­ся на Нечто, в безбрежном Ничто. Вот мы и конфликтуем в самих себе, пытаясь раздвинуть лок­тями, созданные нами же стены. Нам тесно в выстроенном  и закреплённом  веками сознании.

И мы, инстинктивно бунтуем, бросая себя то в войны, то в попытки философских иллюзий, на­ поминая тех, кто ищет дверь в наглухо замурованной стене, проклиная строителей, забывая,  что строители  этих стен — мы. И если недоступна истина, так стоят ли её поиски таких жертв на алтаре противоречий? И не мы ли виноваты в том, что, обрекая себя сидеть в закрытом простран­стве, да ещё страдая клаустофобией, не пытаемся прорубить дверь или хотя бы окно, а возводим всё новые стены?

— Но, как же тогда жить? —  потерянно, осипшим голосом выдохнул Фимка.

— По совести. Хотя это не просто, а порой и непонятно как. Но всё же желательно по ней. Не по общей, малопонятной и оттого расплывчатой, а по своей, интуитивной. Ведь только мы опреде­ляем меру в самих себе. Прислушайтесь к себе и решайте. А я, да и вряд ли, кто-то иной решит за вас. каждый сам выбирает, что ему ближе — « око за око» или «подставить щеку». Вы ищете яс­ности, а я вас ещё больше запутал, ведь не бывает её, как и чистоты тона. Сплошные оттенки.  Простите, если не смог помочь. Вы должны сами избрать свои действия. Ищите в себе. И, как я уже сказал раньше, попытайтесь поговорить с  Богом.

— Но, — я смущённо кашлянул, — мы даже молитв  не  знаем.

— А вот это не важно, — улыбнулся наш проводник из лабиринта ужаса. — Молитвы лишь форма. Формула. Вы сердцем говорите и тогда вас непременно услышат. Главное, искренне, без лукавст­ва. Поверьте в то, что чувствуете, прислушайтесь к себе и попытайтесь услышать. И не надо боя­ться необъяснимого, нужно просто попытаться понять. Ведь слепая вера в науку не укрепляет, а ослабляет тех, кто слепо надеется только на неё. Она только часть осознания и, видимо, далеко не большая.

— И всё-таки, — не сдавался Фимка. Я ведь обещал издателю. И как теперь быть с  рукописью,  ведь это почти уже книга?

— На это у меня есть только  один ответ, — каббалист  добро посмотрел  Фимке в глаза.   — Лучше

малый грех — не обязательства, чем гораздо больший. Ты, не согласен? А книгу… Оставьте у ме­ня. Я посоветуюсь, как с ней поступить. Сжигать нельзя. Но, наверное … Впрочем, тут уже мо­жет помочь каббала.

— Согласен, — сокрушённо  вздохнул Фимка.

— А так, как я, изначально был против этой идеи, то тем более не возражал, надеясь восстановить прерванные  всей  этой  чертовщиной,   отношения   с Габи. Хороший всё-таки человек этот физик

или каббалист. Да, какая,  в конце концов разница от кого принять лекарство. Главное, чтобы по­действовало.

 

Глава14 .

Прошёл безоблачный месяц без видений и страхов. И всего прочего,  сопутствующего  тому,  что ещё чуть-чуть и столкнуло нас с Фимкой в пропасть безумия. Как вы уже, наверное, догада­лись, книга так и не увидела своего читателя. Я привёл свои отношения с Габи в порядок и уже обдумываю мелькнувшую как-то идею объединиться под одной крышей и фамилией. Фимке,  как всегда всё идёт на пользу. Из- за  всей этой чехарды он похудел на пятнадцать килограмм без всякой диеты и чувствует себя прекрасно. А сегодня он позвонил мне и сообщил, что решил сменить ра­боту в «психо- клинике», на место физиотерапевта в небольшом санатории на Мёртвом  море.

— Понимаешь, — возбуждённо басил он, — это, во-первых моя вторая специальность. Во- вторых, устал от всего этого дурдома, а там, старик, как в космосе. Никаких психов. Первозданность. Почти, как я уже сказал, космический пейзаж, пустыня с островками оазисами пальм, садов и яр­ких цветов. Обалдеть. Недалеко Иерихон, горы Кумрана. А на другом берегу Иордания. И, что немало важно, котеджик дают. Комната, маленькая прихожая, кухонька, душевая. Жить можно.  Ты ко мне на выходные приезжать будешь. Подлечишься. Давай завтра вместе съездим, посмот­рим.  Я —  согласился.

И вот мы в фимкиной «Гранд Лионе» пересекли городок Маале-Адумим и выехали на трассу, ведущую к Мёртвому морю. Всё верно. Космический пейзаж с щемящей ирреальностью проплы­вал за окнами машины. Нет, не пустота, а какая-то первозданная чистота ощущалась в этих изре­занных природой и веками склонах. Вдруг Фимка притормозил. — Знаешь, — я многое за этот ме­сяц передумал. Забыть хочется, но и забывать не стоит. Нельзя забывать. Он виновато посмотрел на меня. — Не хотел тебе говорить, но …Я только одно оставил. Расстаться не смог. Он вытащил  из «бардачка» мастер-диск и вставил в магнитолу. Зазвучала знакомая мелодия «Психо-блюза». Хотя ничего «психического» в ней не было. Скорее лёгкая, меланхолическая грусть. Фимка тихо бормотал — подпевал. Машина опять покатила по накатанной дороге. И я тоже не удержался. Фимка радостно и облегчённо захохотал и вот уже во весь голос мы подпевали диску, а машина мчалась навстречу оазису под беззаботное сопровождение вполне приличного  блюза.

(Visited 35 times, 1 visits today)
4

Автор публикации

не в сети 3 дня

YURA27359

5 882
автор
59 лет
День рождения: 27 Марта 1959
flagИзраиль. Город: Ариэль
Комментарии: 1025Публикации: 432Регистрация: 28-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный комментатор
  • Активный автор
  • Почётный Литературовец

5 комментариев к “История 1. Психо-блюз”

  1. Я читала первый вариант. 

    Юра, мне кажется, надо делить. Мало кто осилит 14 глав сразу. А ведь произведение интереснейшее. Публикуйте хотя бы по паре глав ежедневно, а лучше по одной. 

    0

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *