«Проклятье горца» Глава 8-я «Паутина»

Публикация в группе: Васильева-Ленина \"Проклятье горца\" роман

Ginzbor-1

«Предателей презирают даже те, кому

они сослужили службу» Тацит Публий Корнелий

Большая, почти незаметная паутина висит в углу спальни, при скользящих лучах тонкие нити поблескивают серебром. Утром лакеи обнаружили ее под окном и ликвидировали, но виновник возникновения этого безобразия схоронился от тряпки, и теперь неутомимо сплетал жилище в новом месте. Сонная муха, разбуженная теплом за каминной полкой, ползала рядом с ловушкой шестиногого строителя, чистила лапки. Еще немного – и попадется, побарахтается, увязнет, затихнет. Хищноядная тварь утолит свой голод. Просто и жестоко, как и все в природе.

Сессиль с равнодушием больного, сосредоточенного на своем самочувствии, наблюдал за этой драмой в мире ничтожных насекомых. Смотреть было трудно: веки распухли, из глаз непрерывно текли ручьем слезы, в носу саднило от ядовитого насморка. Он сидел, укутанный в меховой шлафрок, пил горячее красное вино вперемешку с медом. Вызванный из имения лекарь растирал его босые ступни мятным маслом и зверобоем. Недомогание застигло его накануне отъезда в Карлайл. Гонец уже торопился в Эдинбург с приглашением графа Клентона на offensus (встреча (лат)). Похоже, тому придется обождать. Нельзя отправляться в путь в таком недужном состоянии. Советник сначала испугался, что заразился потной лихорадкой, очаги которой иногда вспыхивали в сыром Лондоне, но основного признака – испарины – у него не было.

— У вас обычная простуда, милорд. Октябрь…

Многозначительное и обреченное объяснение, словно название осеннего месяца оправдывает все: мрачное настроение, усталость, раздражительность, ломоту в костях и этот проклятый водопад из ноздрей. Герцог чихнул и исподлобья посмотрел на своего эскулапа. Тот неотрывно трудился над его пятками, согнувшись перед господином крючком, высокий и худой, похожий на мосол. Адам Деккер жил в Англии уже много лет, но до конца не отделался от дребезжащего, словно лист железа, саксонского акцента. Когда он забывал следить за произношением, гортанные звуки его речи напоминали воронье карканье. Разговаривая с господином, он даже не поднял головы, но Гинзбор не оскорбился. Он давно привык к его манерам и держал амбиции в узде. За годы общения с этим человеком он убедился, что слуга из него никудышный, однако доктор — отменный, посему он взирал на непочтительность немца сквозь пальцы.

— Меня умиляет ваша способность к обобщению.

— Natura sic voluit (природа так пожелала (лат.)), — невозмутимо ответил доктор, отпуская ноги герцога, пунцовые, пахнущие мятой. – Промозглая погода таит опасность озябнуть. С возрастом она усиливается.

— Когда вы так говорите, я начинаю ощущать себя дряхлым старцем.

— О, нет, mein Herr, до немощи вам далеко.

— И на том спасибо, — усмехнулся Гинзбор, пряча растертые ступни в домашние туфли.

Дувр молчал по-прежнему, хотя минули третьи сутки с момента его возвращения из Хэмптона. Эта тишина изводила его, как зубная боль. Вдобавок навалившаяся хворь вторглась в его планы, разметала их в пух и прах, оттеснила и устроилась в самом центре, всепоглощающая и источающая миазмы. И немудрено, ведь накануне он много часов провел в барке на Темзе.

— Как Адель?

— Скучает по милорду. Вышивает панно и хочет подарить вам его на Рождество. Вы ведь не забудете обрадоваться?

Легкий шлепок по совести. Последний раз он видел дочь летом и не удосужился даже написать ей пару строк для благовидности. «Ничего страшного, — подумал Сессиль. – Все они: и Адель, и этот сухарь, ставший ей лучшим другом – в моей паутине. Они только воображают, что живут сами по себе, на самом деле двигаются по моей указке, как марионетки».

— Можете не сомневаться, мэтр, моим восторгам не будет границ. Что же, она целыми днями рукодельничает?

— Не только, сэр. Миледи много читает.

— Вот как? Что именно?

— Античную мифологию, историю римских кесарей.

Лицо Гинзбора вытягивается от недовольного изумления, даже приоткрываются веки, отягощенные воспалением, отчего его глаза становятся похожи на щенячьи, только что прозревшие. Если девица тяготеет к книгам, это не сулит ничего, кроме вольнодумства. Патриархальный советник не собирался лепить из нее подобие старшей дочери Томаса Мора, владеющей греческим и точными науками. Женщина должна знать свое место: у очага и колыбели, другие занятия ей не дозволены.

— Лучше бы наряды шила. Что за интересы у девушки к древностям? Это вы ее научили?

— Она сама попросила. После того как я рассказал ей легенду об императоре Адриане и его фаворите Антиное.

— О ком, о ком?

— Об Антиное, с вашего позволения. Он жил во втором веке. Его принесли в жертву Нилу, он добровольно принял утопление, чтобы слухи о любви к нему императора умолкли.

Гинзбор поморщился, отчего в носу его нестерпимо защекотало, и он рявкнул во всю глотку. Деккер с угодливой полуулыбкой протянул ему платок, но герцог отстранил его руку, гневно воззрившись в непроницаемые глаза. Легенда о древнем «басилевсе» может и заинтересовала бы советника при иных обстоятельствах, но ему показалось неуместным, что лекарь-иностранец с привычкой все анализировать и разглядывать через увеличительные стекла, приучает его дочь копаться в притчах тысячелетней давности. Юный вифинец был красив, а римский властитель не отличался строгостью нравов. Страшно представить, в какую Гоморру превратился бы тюдоровский двор при такой же неограниченной свободе к власти и похоти. Уж точно, процесс о разводе Генриха и Екатерины не затянулся бы на семь лет, став предметом споров и разворошенного исподнего для Римского примаса Климента VII. Впрочем, в самой Италии сей вопрос разрешился бы гораздо скорее, при помощи яда, например. Ни Медичи, из рода которых происходил сам папа Климент, ни Борджиа церемониться не стали бы… Советник поймал себя на ханжестве.

— И этими fabulis (сказками (лат.)) вы забиваете голову Адели? Она глупа и наивна, ее разум – как чистый лист, и вы пользуетесь ее доверчивостью, заполняя пробелы в ее понятиях разной чепухой. Бог знает, до чего доведет ее воображение. Может, вы и Тиндейла ей предлагали прочесть?

Деккер и бровью не повел. Да, предлагал. А что в том за беда?

— Милорд, переводы Тиндейла уже давно перестали быть тайными. Даже у королевы есть его Евангелие.

— Не пытайтесь сразить меня осведомленностью, мэтр! – выпалил не стерпевший Гинзбор. Слишком давно он не наведывался домой! Благо, хоть теперь он узнал о крамольных подробностях. — Леди Анна может владеть чем угодно. Если завтра она начнет выгуливать на улицах Лондона дракона, вы заведете такого же и скажете, что берете пример с королевы?

Гуманист Уильям Тиндейл вынужденно покинул Кембриджский университет, после того как слуги церкви запретили его англоязычную версию Ветхого Завета. Он бежал в Германию и продолжил свои труды, пересылая их с торговыми экспедициями на родину. Его перевод Нового Завета с латыни приобретал популярность и подрывал понятия католиков о чистилище, не упомянутом в Писании, и индульгенциях, приносивших огромный доход в карманы святых отцов. Епископ Лондонский Стоксли устраивал публичные сожжения экземпляров Библии Тиндейла, но станок издательства гонимого филолога выпускал новые партии книг, и все они оказывались в руках не только английской знати, но и простых прихожан, умеющих читать, хотя за их распространение грозили тюремной камерой, а печатников клеймили и ослепляли.

— Что дурного в том, чтобы англичане пользовались Словом Божьим на их родном языке? – попытался аргументировать Деккер. — Очень немногие в стране знают грамоту, а латынь – и того меньше. Библия должна быть доступна для всех.

Гинзбор даже позабыл, что полчаса назад изнывал от насморка. То ли втирания масел оказали целительное действо, то ли возмущение впрыснуло кипятка в его болезненную расслабленность. Он разразился энергической жестикуляцией, размахивая руками, точно ветряная мельница.

— Час от часу не легче! Вы хотя бы соображаете, что говорите?! Или вы не понимаете смысла ереси? Этак вы и вовсе дойдете до магии, алхимии и прочего чернокнижия. Действительно, что может быть дурного в Библии не на латыни, если считать благом Ньюгетское узилище? Хотите туда перебраться? Кстати…

Он отворяет шкатулку с письмами и вытаскивает из-под них небольшой томик в холщовом обрамлении, изрядно потрепанный и зачитанный. Мартин Лютер, «Девяносто пять тезисов об индульгенции. О вавилонском пленении церкви». На развороте убористым почерком лекаря сделано несколько пометок.

— Это ваша книга, мистер Адам? Можете не отвечать. Паж принес ее из вашей комнаты. Полагали, я не дознаюсь, с какими эссе под мышкой вы путешествуете? – Он раскрыл книгу и перелистал, потом поднял ее обложкой кверху и встряхнул, будто из нее на пол должны посыпаться буквы, изобличающие скверну. – Вы считаете, жизнь под моим кровом гарантирует вам безопасность? Да, гарантирует! Если только вы своими руками не сделаете подкоп под собственной кроватью.

Деккер промолчал. Он не издал ни звука, когда советник размахивал запрещенной книгой у него перед носом, только склонил голову и с показной невозмутимостью следил, как нервные пальцы герцога раздирают страницы пополам и выдергивают их с треском из прошитого корешка. Через несколько минут рукописное издание превращается в кучку обрывков, желтых и скомканных, как ворох осенних листьев. Лекарь точно окаменел, одним взглядом провожая их до камина. Гинзбор поочередно бросал клочья бумаги и остатки переплета в топку, подвигал их кочергой поближе к огню. Лишь убедившись, что от преступного сочинения не осталось ничего, кроме почерневших, обугленных ошметков, он завершил свое разрушительное возмездие.

— Благодарите Бога, что ваш хозяин я, а не Томас Мор! Будь он жив, вас давно бы сожгли, как эту гадость. Мне не нужны неприятности с законниками. И я не намерен оправдываться перед Кромвелем за проступки моих слуг. — Его голос гремел, как иерихонская труба, он кричал, пока его не одолел приступ кашля. Он не сразу смог продышаться, и врач, на удивление стоический и спокойный, хотя на него только что обрушился шквал, миролюбиво протянул господину кубок с разогретым питьем. Гинзбор нетерпеливо выхватил его и сделал пару глотков, режущая боль в воспаленной гортани сразу смягчилась. Заодно и гнев его поутих. – Вы же разумный человек, мистер Адам! Ваша ученость излишня и трудна для девицы, смысл жизни которой стать женой и рожать детей. Отныне я запрещаю вам заниматься образованием Адели без моего контроля. Однозначно, король прав: пора выдавать ее замуж, пока вы не сделали из нее философа в юбке. Хватит ей сидеть взаперти и предаваться фантазиям. На Рождество она едет в Лондон, а к концу зимы вступит в брак.

— С кем, милорд?

Гинзбор осекся. Он еще сам не решил, кому вручить единственное чадо.

— Позвольте предостеречь вашу светлость от опрометчивости, — мягко промолвил лекарь. – Комплекция леди Адели такова, что она не сможет рожать много. Найдите ей такого мужа, который будет добр к ней и полюбит ее саму, такую как есть, и не станет использовать ее в качестве fecundus femina (плодовитой самки (лат.)). Пусть даже он окажется несколько старше ее.

— Вы на кого-то намекаете или просто рассуждаете?

— Помилуйте, милорд! Я не знаю почти никого из придворных. Я только хочу леди Адели счастья, ибо люблю ее так, как любил бы собственное дитя, которого у меня никогда не было.

— Ну, хорошо, хорошо, — закивал головой Гинзбор, уставший сердиться и ощутивший укол жалости к уравновешенному и мудрому немцу, чуждому корысти и хитрости, живущему ради науки и искренне привязанному к его дочери. – Забудем эту ссору, мэтр! Возможно, я был чрезмерно суров сейчас, но и вы должны меня понять. Я не могу допустить, чтобы в мой дом вторгались с обыском, а вас объявили еретиком и бросили на съедение этим святошам каноникам во главе со Стоксли. Пообещайте, что вы больше не будете держать у себя эти подпольные иностранные книжонки. Занимайтесь знахарством, и довольно с вас!

В его памяти воскресла картина: тень платановой аллеи, геометрично прямой и ровной, как неф базилики, с нервюрами ветвей, тайно обожаемый и до боли желанный мужчина, рассказывающий о своей библиотеке. Позволил бы он советнику жечь его книги с тем непротивлением, с каким Деккер отдал свою? Никогда! Снова это слово, пугающее безысходностью. Почему на все вопросы о Лектере Сессиль сам себе отвечал именно так? Какой полуденный демон нагонял на него страх, неуверенность и ощущение безнадеги?

Муха совершила променад по каминной полке и оказалась в критической близости от паучьей сети. Способны ли эти крошечные козявки чувствовать опасность? Многим ли отличаются от них люди, кроме наличия души? Однажды посол из Кракова подарил Гинзбору ларец из прибалтийского янтаря. Полупрозрачный, он будто светился изнутри. В донце безделушки застыло первобытное существо, похожее на скорпиона, его, герцога, знака зодиака, приклеилось к смоле своим жалом и не смогло выбраться, сделалось частью дорогой вещицы медового цвета, навеки запечатанное в ней. Долгой ли была его агония? И сколько еще ждать советнику, когда желаемая жертва прилипнет к его патоке?

— Отчего на ногах появляются язвы, мэтр?

— De actu et visu (по опыту и наблюдениям (лат.)) если рана долго не заживает и углубляется, а вокруг нее образуются новые, причина в дурной крови, — даже не задумавшись, отозвался немец, выкладывая из своей головы целый багаж знаний. – Или в инфекции, которая также ведет к заражению жидкости в теле. Не исключается и блудная болезнь, от нее человеческое тело гниет заживо. Струпья и волдыри пытаются исцелять ртутью, но ее пары ядовиты. Я проделывал жестокий опыт: поместил крысу в ящик с ртутной каплей – крыса сдохла. С гнойными экземами бороться тяжело. В остальных случаях раны излечимы.

— Вам это под силу?

— Сначала я должен осмотреть пациента. Кто страдалец?

Пауза.

— Неважно, Адам. Никто! Я спросил ради любопытства.

«Сир, у вас дурная кровь и семя, вероятно, тоже. Поэтому вы покрываетесь кровоточащими абсцессами, ваши вены вздуты, а сыновья не выживают. И еще у вас сифилис!» Прежде чем сообщить подобное королю sponte sua (добровольно (лат.)), горемыка должен загодя позаботиться о завещании и попрощаться с близкими. Quod erat demonstrandum (что и требовалось доказать (лат.)) Нет уж! Пускай заботы о недугах Тюдора не покидают дворцовых залов и остаются в них навечно.

— Вы вчера гуляли по Лондону полдня, мэтр…

— Да, милорд. В госпитале святого Варфоломея устроен анатомический театр. Намедни там препарировали повешенного. Я хотел присутствовать. Мне необходимо это для исследований.

Гинзбор категорично покачал головой.

— Я запрещаю! Вам следует соблюдать осторожность, вы можете заразиться в этом рассаднике нечистот и принести болезнь сюда. Не забывайте, что вы не простой врач, а мой личный слуга, и я доверяю вам свое тело и здоровье. Я найду вам другое занятие. Наведайтесь завтра в Стиллъярд, Адам, купите Адели какую-нибудь милую безделицу к Рождеству, от меня. У ганзейских купцов можно найти любую диковину: от северной пушнины до китайского фарфора. Вы лучше меня знаете, что ей понравится. Только умоляю вас, никаких книг!

Деккер кивнул, собирая с пола и отправляя в огонь обрывки несгоревших листов уничтоженной ереси.

Вчера советник ездил в Тауэр, где, собственно, и продрог до самых костей. Из своего дома на улице Стрэнд он спустился к набережной и сел в барку. Пока плыли вниз по течению в сторону Сити, вся поверхность Темзы колыхалась от ряби, лодку раскачивало из стороны в сторону. Мускулистый лодочник греб веслами легко, будто в его руках – тростинки и все жаловался, что вверх идти труднее, а стоимость одинаковая. От дымов факелов над рекой стоял черный смог. Ветер свистел немилосердно, продувая насквозь двойной шерстяной гаун с меховой подкладкой. Гинзбор чувствовал, как ледяные пальцы сквозняка вцепляются в его кожу и колют иглами, проникают во внутренности. Осень над Темзой всегда пасмурная и промозглая. Крепость на берегу выкраивалась из тумана, как спящее чудовище, часть ее стен с низкими арками упиралась в отвесный берег, скрытый под водой. Низкие арки пустыми глазницами с ресницами решеток обращены к мутной воде, в ней колеблются водоросли, на отвесных камнях – зеленые очаги мха. Над ними вздымается гладкая стена с низким и утопленным проемом, черным, зловещим – воротами предателей. Тому, кто проплывет под ними, — обратной дороги нет.

На причале барку дожидался Кромвель, он стоял с племянником, которого называл Ричардом. На нем темно-лиловый джеркин, на голове берет, надвинутый на уши от холода, на пальце кольцо с бирюзой – подарок покойного кардинала. Он пригласил герцога на неотложную прогулку к твердыне Вильгельма Завоевателя, и первой догадкой Гинзбора было, что ему посчастливилось изловить Мак-Доула. Он не сомневался, что его позвали поприсутствовать на допросе.

— Что за спешка, лорд-канцлер? Кого-то арестовали?

— Нет, милорд. Король просил, чтобы вы взглянули на одну любопытную вещицу. Ее доставили из Ньюгетской тюрьмы.

Глаза сэра Томаса слезятся от порывов ветра, он вынужден щуриться. Гинзбору рассказывали, что он плакал, получив известие о смерти Вулзи. Опальный понтифик скончался в монастыре Лестершира, в предзимние ноябрьские морозы. Может, у Кромвеля в тот день влага из-под век сочилась тоже от холода, а не от горя? То ли по причине личной неприязни, то ли от того, что сам он никогда и никого не оплакивал, советник не верил в неподдельность чувства канцлера.

— Есть новости? – осведомился Сессиль, утишив голос.

— Увы, никаких. Шотландец будто в воздухе растворился.

— А вы уверены, что он уехал? Может, он скрывается где-то в Лондоне?

— Миссис Келли рассказала его приметы. Его ищут везде, но пока безрезультатно.

— Даже в подвалах и постелях бедных вдовушек?

— В борделях и трактирах уж точно. Откровенно говоря, жалоба Мэри Джеймсу скоро утратит актуальность. Она послала письмо венценосному родителю, нежное и тоскливое, настоящую мольбу любящей и обездоленной дочери. Просит о милости и свидании с матерью.

— Что же Генрих?

— Прочел и не сказал ни слова, хотя строчки коснулись его сердца. Мария ему не нужна, впрочем, как и Елизавета. У него новая забота и превосходное настроение. Он даже помолодел.

Они проходят под аркой главных ворот с двумя могучими цилиндрическими боковинами, решетка поднимается с приглушенным лязгом. На мостовой коленопреклоненная нищенка просила подаяние. На ее грязных ногах нет живого места от мозолей. Ричард вложил в ее ладонь пенни. Площадь безлюдна, брусчатка потемнела от дождя.

1 июня 1533 года из этих ворот выходила процессия. Анна Болейн в белоснежном платье ехала в носилках на свою коронацию. Такого пышного шествия Лондон прежде не помнил и еще долго не забудет. Придворный художник Гольбейн построил роскошные декорации к церемонии, его эскизы утверждала лично Анна, король высыпал в карманы ремесленников уйму золота. Дочь рыцаря, маркиза Пемброк, венчаная жена, над головой которой ангелы пели гимны, двигалась навстречу мечте, с лицом величавой статуи Афины Воительницы. Люди из толпы обзывали ее шлюхой и выкрикивали хвалы свергнутой Екатерине. Вместе с Гинзбором носилки сопровождал Томас Говард, дядя новой королевы. Он, точно рака с останками святых, под плащом весь обвешан мощевиками и реликвиями на цепочках, которые звякают при малейшем его движении, поэтому при ходьбе гремит костями в буквальном смысле слова. Рассказывали, что Томас Мор носил под рубашкой власяницу. Герцог его перещеголял, обрядившись в обрезки ногтей, пряди волос великомучеников, образки и прочие атрибуты поклонения, как рождественское древо. Но они не прибавляют доброты его душе, уж лучше бы он пил желчегонное лекарство. Если все реликвии, распроданные епископами в качестве талисманов собрать в одно целое, то частей тела окажется гораздо больше, нежели предусмотрел Господь.

Сессиль и Кромвель направляются к центральному донжону, их встречает комендант Уильям Кингстон и слуга-бифитер в красно-черном одеянии. Они переговариваются тихо, дабы никто из посторонних не услышал, поэтому резкие крики воронов, сидящих на пожухлом газоне, заставляют их обернуться. Кромвель вполголоса продолжает рассказ, прелюдию которого герцог уже вкратце знает.

— Свояченица королевы, леди Рочфорд, по приказу Генриха потихоньку от Анны носила лекарю ее нужник. Тот сделал два анализа: на прозрачность и посредством железного прута. В одном флаконе моча замутилась, в другом железо покрылось бурыми пятнами. Вердикт ясен: ее величество снова в тяжести.

— Вы даже в таких деталях сведущи, сэр! – осклабился Гинзбор.

— Я столько усилий приложил к устройству этого брака, — ответил канцлер, — что порой мне снится, как я стою со свечой в изголовье их ложа, пока они стараются зачать сына. Когда-то леди Анна мне доверяла и называла добрым другом. Теперь же она мнительна и злобна, как фурия. Она боится порчи и проклятий, ей везде мерещатся предатели. Она нашла у камеристки кусок воска и отхлестала ее по щекам до крови из носа, потом чинила ей допрос, не собиралась ли она слепить восковую женскую фигурку. Бедняжку выгнали, а служанки перетрясли всю постель королевы, искали, не воткнуты ли в матрас иголки. Однажды балдахин ее кровати загорелся посреди ночи. Весь двор был поднят на ноги, в каждом слуге подозревали поджигателя. Страх изменил ее, она шарахается от собственной тени, а откровенничает и любезничает только с Джорджем.

— Ничего удивительного, что она мила со своим братом.

— Казалось бы. Однако Джейн Паркер, его собственная жена, маленькая змейка, весьма охотно делится соображениями, что их отношения далеки от родственных, и ребенок королевы будет Болейном не наполовину. Она роет яму своему мужу, но она – известная гадюка, и ее слова можно расценить, как злостную клевету. Если бы мисс Сеймур их не повторяла.

— Надеюсь, сплетни бесцветной дурочки не достигнут ушей короля.

— А для кого она, по-вашему, их распространяет? И она вовсе не такая уж дурочка. Но, узнав о беременности Анны, Генрих забыл обо всем на свете и снова вьется вокруг нее, дарит подарки, как в медовый месяц. На фаворитку он даже не глядит.

— Взглянет, когда у жены вырастет живот, и она не сможет выполнять супружеские обязанности.

— Мне думается, — почти шепотом произнес Кромвель, — крошка Сеймур в мечтах уже заняла ее место. Дитя в чреве – последняя надежда Анны. Дай Бог ему родиться мальчиком… рыжеволосым мальчиком!

Гинзбору бесконечно наскучило обсуждать любовниц короля, его детей, существующих и еще не родившихся. Он изображал заинтересованность, а сам кривил рот, сдерживая зевоту, которая донимала его еще в лодке из-за холода. Кромвель действительно ближе всех стоял к царственной чете, но и он уже из последнего терпения возился среди простыней с вензелями: слишком запутанный лабиринт хитросплетений и лжи обнаруживался между ними и кроватными досками. Но он знал, что нужен королю, дабы выполнять его волю и любые желания, единственная осечка – и его не станет. Поэтому он трудился, не покладая рук. Лягушка, чтобы не утонуть, взбивает лапками молоко, пока оно не сгущается до масла. Графство Эссекс – лодчонка, дрейфующая в океане, но на нее можно взобраться и не пойти ко дну, и он плывет к ней, боится свернуть или обессилеть. Он думает, что титул убережет его? Но титул и золото – всего лишь сон, если спишь в ногах у Генриха и просыпаешься по его приказу. Реальность же оказывалась намного проще, нежели пытались преподнести сторонники ее усложнять: Кромвель, Говарды, Сеймуры и их подхалимы.

Брачный корабль давно дал течь, но Анне удалось снова забеременеть. Она поет свою лебединую песню. Если случится чудо, и она разрешится сыном, Генрих ненадолго угомонится. Королева вернет себе былую власть на престоле, но не в сердце мужа, который, как ни прискорбно, остыл и постарел. Если бы Гинзбор воочию не видел его намедни в одной рубашке, потного, со смердящей ногой, возможно, размышлял бы иначе. Отважится ли король показать Анне свою язву, сумеет ли она перебороть брезгливость и прикоснуться к этим повязкам? Он вызовет у нее гадливые чувства, но и сам уже не будет испытывать к ней прежнего влечения и не откажется от фавориток, ибо любит он только себя и мечту о наследнике. Дочерей он раздаст иностранным монархам, как принцесс крови, и вопрос о первенстве между Марией и Бэсс забудется, как прошлогодний снег, если только язвительность мачехи не доведет болезненную падчерицу до безумия. Чтобы обе, Анна и Мэри, жили спокойно, между ними должно простираться море, но не узенькая полоска Ла-Манша, а безбрежная вселенная с мириадами звезд, где они не отыщут друг друга. Но какова вероятность после выкидышей произвести на свет здоровенького младенца мужского пола, который выживет вопреки всем эпидемиям и утешит чаяния отца и всего народа? Советник подозревает, что она невелика. Неудача равносильна смерти. В лучшем случае король по проторенному пути затеет второй развод, с участием того же Кромвеля, или отыщет иной способ избавиться от надоевшей женщины. Гинзбор мысленно молится о здравии Анны. Она нравится ему своим умом неутомимой воительницы, ибо он терпеть не может глупцов, хотя пользуется ими.

Они с канцлером медленно спускались в подземелье Белой башни. Племянника Ричарда Кромвель оставил ждать на улице – нечего юноше делать в этой обители страданий. Зал собраний и капелла Святого Джона в главном этаже просторные и светлые, с круглыми колоннами цвета слоновой кости, день вливается внутрь из двух рядов окон. Крутая винтовая лестница с высокими ступенями. Подвал с необъятными пилонами и множеством зубчатых решеток – сущие катакомбы, но разум обоих посетителей невосприимчив к кошмарам и призракам. Чтобы господа не оступились, опережая их на пару шагов, шествует бифитер со свечой, предупреждает, где пригнуть голову под балкой, где обойти трещину в полу. Они попадают в помещение без единого луча света и надежды, при свечах проступают стены и низкий потолок, черный от копоти жаровни, зияющей в углу, как дыра, стол, скамья, топчан и кресло гигантских размеров. Здесь — камера допросов.

Кромвель присаживается на скамью у стола, рядом бифитер устанавливает подсвечник, и лишь тогда Гинзбор замечает еще одного человека, который уже находился здесь, когда они вошли. Сначала он показался тенью, отделившейся от стены, но, ступив в желтое пятно, бесплотный дух становится мужчиной лет сорока. На нем черная монашеская ряса, он такой худой, что его тело теряется в ниспадающих складках одежды, на голове ни единого волоска. Советника поражают его глаза: круглые, как бусины, и беспокойные, не свойственные священнослужителю, выделяющиеся на остроносом, маленьком лице – мордочке хорька. Он целиком напоминает этого зверька с быстрыми и резкими движениями.

— Фра Диего из ордена капуцинов, — представляет монаха канцлер. – Он приехал к нам из Мадрида.

Гинзбор молча перевел взгляд с испанца на Кромвеля. Он ждал продолжения и объяснений.

— Он механик, — говорил сэр Томас. – Его чертежи поражают воображение. Некоторые из них он привез в Лондон, и совет обратил на них внимание. По приказу короля и по схеме нашего гостя плотники смастерили сей предмет. – Он указал перстом на колоссальный стул, бифитер приподнял свечу и осветил его.

— Мы пришли сюда, чтобы разглядывать мебель? – спросил герцог. – Вряд ли верной оценке ее достоинства способствуют эти мрачные декорации. Пускай стул несут наверх, там будет удобнее и виднее.

Кромвель вопросительно посмотрел на Гинзбора и перевел монаху его слова. Тот не говорил по-английски.

— Ruego que me perdone, sinjoro (прошу прощения, сеньор (исп.)), — ответил фра Диего, замотав головой так энергично, будто ему в уши попала жидкость. — Tio estas neebla (это невозможно (исп.))

Он склонился над канцлером и начал что-то шептать ему, искоса поглядывая на Гинзбора, блеклым пятном посредине черного ежика волос мелькнула круглая тонзура. Герцог начал терять терпение.

— Что за клоунада, господа?

— Милорд, он говорит, стул очень тяжелый. Чтобы сдвинуть с места, его сначала придется разобрать на части, а это нарушит работу механизмов, которые потребуется отлаживать заново.

— Механизмы? – переспросил герцог, догадываясь, в чем секрет. – Это пыточное орудие? Больше похоже на трон.

— На таком троне коронуют лишь терновым венцом.

Гинзбор недоверчиво обошел стул со всех сторон и не увидел никаких элементов, устрашающих взгляд, только, подлокотники были странные: громоздкие, с глубокой ложбиной, по всей длине выстланной железом, и четырьмя отверстиями диаметром с палец, расположенными вдоль.

— Тогда пусть этот гений зла рассказывает, в чем секрет изобретения, и мы пойдем отсюда. – Он поежился, потирая локти и плотнее закутываясь в просторный гаун. Он с большим удовольствием провел бы это пасмурное утро, оставшись дома.

Кромвель кивнул монаху, и «скелет под покрывалом», как с ходу окрестил его герцог, принялся с видом торговца превозносить свое творение перед зрителями. Начался некий трагифарс в исполнении одного актера, который явно переигрывал роль, потому что очень старался понравиться и кривлялся пуще необходимого. Восполняя недостаток знания языка ужимками и взмахами костлявых рук в широких проймах, он говорил и показывал, как работает приспособление для извлечения признаний. Сначала он уселся на стул, утонув в нем, рядом с ним можно было поместить еще таких же двоих, поболтал ногами в воздухе. Потом вскочил, откинул боковые дверцы подлокотников и принялся объяснять устройство механизма. Внутри оказались четыре шестеренки, к которым крепились длинные шипы. Хотя Гинзбор не понимал ни слова из его речи, перевода не требовалось. Точно фокусник, фра вытащил из-под полы рясы тканевый жгут и распластал его в ложбине, обмотал это подобие человеческой руки ремнем, свесившийся конец которого с усилием потянул в сторону. Раздался неприятный скрежет, шестеренка провернулась в гнезде, острие поползло наверх, вылезло наружу через отверстие и насквозь пропороло привязанный тряпичный валик. Тот же порядок действий повторился еще трижды, и испанец, исполнивший роль палача муляжной плоти, умолк, ожидая реакции и вопросов двух англичан, оцепенело уставившихся на результат эксперимента. Кромвель не оправдал ожиданий и восторгов не выказал, посмертная маска была бы живее его лица. Гинзбор с неприязнью смотрел на механика, тот явно рассчитывал на овации.

— Мастер Томас, этот монашек не считает постыдным одновременно служить Богу и выдумывать способы увечить людей? Только извращенный ум способен изобрести такое. Или у инквизиции исчерпались средства убеждения? Или в Англии пытки не запрещены законом? Спросите у него, чем его обидела жизнь, отчего он вместо миссионерства занялся этой мерзостью? Ему много заплатили?

— Если не возражаете, милорд, я не буду это переводить, — отозвался канцлер. — Он фанатичен и не поймет ни ваших шуток, ни намеков.

— Это я вижу и сам, — буркнул герцог. — Он уразумеет, какую штуку соорудил, если его самого привязать вместо тряпки? Я уверен, повод найдется. Кровь и боль его не страшат?

Испанец внимательно вглядывался в своих судей, пытаясь угадать по движению губ, мимике лиц, сочли они достойным его показ или нет. Те замолчали на несколько минут, глаза обоих скользили по дьявольскому сооружению, столь похожему на мебель каждодневного обихода. Канцлер был спокоен до равнодушия, вероятно, ему уже доводилось видеть эту конструкцию. Гинзбору же казалось, что он смотрит в камеру обскура, за которой обычная вещь превращается в орудие убийства. Капуцин издал реплику, разрубившую напряженный узел тишины.

— Он говорит, римляне казнили преступников, прибивая их гвоздями к кресту. Христу тоже пронзили руки, — перевел Кромвель и добавил: — Люди такого сорта умирают, как живут, одержимые своими идеями. Для них не существует телесных страданий, они рады принять мученичество.

Герцог сжал пальцы в кулаки, суставы его щелкнули. Он тяжело посмотрел на сэра Томаса, тот выдержал его взгляд с невозмутимостью.

— Пока дело не дойдет до собственной шкуры, они жестоки. Однако даже святому не захочется прощаться с жизнью прежде срока. Спросите этого богомольца, какова вероятность, что человек выживет после такой пытки.

Кромвель задал монаху вопрос, тот замешкался, потом неуверенно пробормотал что-то и пожал плечами.

— Он не знает. Лечить раненых арестантов не приходилось, обычно костер опережал лекарей. Впрочем, если узника не приговорят к казни, и он не умрет от кровопотери и заражения, то выздоровление возможно, потому что кости остаются невредимы, иглы протыкают только кожу и мышцы.

— Король просил меня через вас, лорд-канцлер, освидетельствовать это… м-м-м… изделие. Но что могу я ему ответить? Механизм работает, насколько он эффективен, я оценивать не берусь, ибо я не палач и судилищем не занимаюсь, сэр Томас, в отличие от вас. К тому же я настолько брезглив и суеверен, что не хочу даже дотрагиваться до него.

— Его величество не вникает в подробности. Грязное ремесло допросов – удел подданных, а ему важен только результат. И он не кровожаден, зачастую являет свою милость…

— Которая в том, чтобы не даровать жизнь, а облегчить смерть, ускорить ее на полчаса и избавить от лишних страданий квалифицированной казни. За это и славят короля… – Гинзбор мрачно смотрел на лжестул, воображая его в действии. — Но сначала будьте любезны, сэр преступник, присядьте, и побеседуем. И за это нужно поблагодарить судью, он ведь уделил вам время… Кстати, мастер, примените его к вашему шотландцу, если, конечно, вам удастся его изловить.

— Тем не менее, милорд, вся Европа признает доброту и справедливость его величества, — канцлер не хотел затрагивать не вытащенную занозу и нарочно развил тему о достоинствах монарха. — Недаром папа назвал его «защитником веры». Будь он тираном или сластолюбцем, как некоторые пытаются его очернить, леди Анна стала бы обыкновенной наложницей, и испанская принцесса не жила бы теперь в одной из резиденций, как возлюбленная родственница и вдова Артура. Его благотворительность нельзя отрицать. Хвала небесам, что мы во власти такого короля и обязаны ему всем, чем обладаем!

«Уж вы-то, Томас, точно ему всем обязаны! – подумал Сессиль. — При ком еще бывший стряпчий дослужился бы до первого министра? Здесь никого нет, кроме нас двоих и негодяя в рясе, который и пары ваших слов не разумеет. Но вы, сеньор, готовы даже в полном одиночестве рассказывать, как вы любите своего кормильца».

— Прежде говорили «мы во власти Бога», — заметил он, глядя на испанского монаха с выражением заинтересованности, дабы у того возникло ощущение, будто обсуждают его. Фра именно так показалось, и он поклонился с готовностью и подобострастием. «К старости на его выбритой макушке от изощренной жестокости вырастут рога, а из-под рясы начнет выбиваться хвост…»

— Король – наместник Божий, поэтому быть в его власти и в лоне Господа – одно и то же, — возразил Кромвель.

Чем выше положение, тем совершеннее умение льстить. Ничего удивительного, ведь его учителем был сам Вулзи. В 1534 году архиепископ Кентерберийский составил акт о супрематии, объявивший Тюдора главой английской церкви, не зависящей от волеизъявления католического и извечного Рима. С того момента Генрих узаконил «своего» Бога, который ведет его наперекор папистским проповедям. Кто не согласен, тот — предатель. Теперь ничто не препятствует венценосному быку разводиться с женами, разорять храмы и казнить бывших друзей. Думал ли Мор, всегда радевший за чистоту веры, что однажды его самого обвинят в ереси?

— Коли не возражаете, мастер, мне не хотелось бы обсуждать неоспоримые истины. Тем более, в этом злополучном месте. Мы уже довольно насиделись здесь. Пора выйти на воздух.

Кромвель многозначительно кивнул капуцину и передал ему кошелек. Гинзбор понимает, что это – обещанное вознаграждение. Его охватывает разочарование и раздражение. Если они уже давно договорились между собой, зачем тогда спрашивать его мнение? Почему он должен приходить сюда и разглядывать подручные орудия правосудия, выяснять, каким способом из бедолаг выколачивается информация: вздергивают ли их на дыбу, выворачивают руки или протыкают шипами? Само явление пытки вонзает нож в понятие жизнелюбия. У Генриха подобные зрелища вызывают отвращение, но разве его подданные сотворены из другого теста?

— Полагаю, сэр, вы удовлетворены? Tormentum (орудие пытки (лат.)) вашего протеже произвел на меня неизгладимое впечатление, и вы сможете рассказать об этом его величеству, с угодными вам красками и комментариями. Только не вздумайте описывать мой восторг! Его нет и не будет. Я ненавижу кровь! Если я узнаю, что вы наделили меня иными качествами в разговоре с государем, мне придется его разочаровать.

Кромвель вскидывает глаза на брата Диего и усылает его одним движением бровей. Тот понимает без пояснений и переводов, как угадывают жесты старых знакомых. Он испаряется бесшумно и быстро, но его призрак остается, сидит на своем стуле и скалится, радуясь деньгам, заработанным на муках будущих жертв. Напоминанием о нем в ложбине подлокотника валяется дырявый тряпичный жгут.

— Король последнее время задумчив, — рассказывает канцлер с сочувствием, присущим врачу, говорящему о своих постоянных пациентах. — На сорок седьмом году его начало одолевать раскаянье и тоска по покинувшим землю людям. Он сетует, что ему недостает мудрости Вулзи, идеализма Мора, правдолюбия Фишера.

— Или не его рука подписывала им приговоры? – удивленно осведомился Гинзбор. – Или они отказывались являть свои бесценные способности монарху? Теперь он скучает без них, жалеет, что не может ими пользоваться. Когда-нибудь он скажет, что ему не хватает Кромвеля. Вы не боитесь?

Глаза Томаса заволокла непроницаемая пелена. Между ними вспыхивает сознание опасности и зависимости друг от друга, усиленное взаимной неприязнью.

— А вы, милорд?

— Я не государственный деятель. Моя роль скромна. Я всего лишь изредка даю советы его величеству.

— Преувеличенная скромность – верный признак лицемерия.

— Напротив, я предельно честен. При дворе Генриха нет ни одного человека, который не мечтал бы о преференциях. Кроме меня. Мне не нужно ничего.

— Бескорыстны только святые, ваша светлость, — молвил канцлер. – Искуситель и без нужды нашепчет новые желания.

Новые желания… Лучше бы искуситель помалкивал. Но он, похоже, окончательно решил завладеть душой Сессиля, и его шепот напоминает вой голодного зверя.

— Накануне отъезда в Йорк кардинал заявил, что я служу дьяволу, — отозвался герцог. – Я попытался его разубедить. Только вряд ли он поверил.

В действительности его ответ звучал так: «Служу, ваше преосвященство, если вы считаете короля князем тьмы». Князь церкви перекрестился. Отлученный от двора и утративший любовь Генриха, он не рискнул донести последнему на собеседника. Его больше занимала собственная судьба. Вулзи лишился всех своих почестей и постов, кроме кафедры архиепископа Йоркского, куда он и направился. Больше они не виделись. Герцог не забыл эту последнюю с понтификом встречу, но не намеревался посвящать в ее подробности Кромвеля. У того был особый нюх на двусмысленные афоризмы. Ему достаточно легонько намекнуть, что Гинзбор сравнил короля с владыкой геенны, и советнику придется обильно залиться потом, чтобы оправдать себя. Хотя сейчас канцлер не внушал герцогу страх. Пока Мак-Доул не в его руках, сам он – в руках у Гинзбора, и обоим это известно.

Они выходят из башни. Герцог щурится и потирает виски, свет режет глаза, он чувствует себя слепым кротом, выбравшимся из норы, даже дождливо размытый день кажется ему пронзительно ярким. В голове гудит колокол, перед зрачками мелькает темное пятно с контурами тощего патера. Ему хочется прилечь, прижаться ноющим затылком к подушке и проспать до следующего утра. Первые признаки простуды стучатся в глубинах его организма. Сначала все расплывается, но быстро поворачивается и собирается из кусочков в привычную картину: крепостной двор, кряжистые стены и дома с черепичными кровлями, жирные вороны по-хозяйски важно расхаживают по лужайке, ищут что-то в мокрой траве. Он пытается стряхнуть с себя апатию, угнездившуюся в нем в глухом царстве вековых страданий. На пороге между тенью и светом его не покидает ощущение, будто он все еще в подземелье.

Озябший Ричард ждал их у высокого крыльца и что-то жевал. Молодость ненасытна и постоянно испытывает чувство голода к приключениям, к любви, к пище. Гинзбор мазнул по нему взглядом, вспомнил обстановку подвала. Для кого малахольный и одержимый fanático religioso (религиозный фанатик (исп.)) сочинил свой убийственный стул? Для юношей, один из которых топчется на месте, напевает себе под нос примитивную мелодию и переминается от холода и нетерпения. Он из тех, кто займет места у трона, когда нынешние царедворцы состарятся и отойдут от дел. Некоторых изгонят с позором, кого-то сгноят в застенках, а счастливцам назначат из казны небольшую пенсию на остаток лет. Плоть недолговечна в отличие от железных цепей. Дай Бог этому мальчугану больше сюда не являться, но он наверняка придет, раз Кромвель взял его в помощники. Своего сынка Грегори он вряд ли приведет в крепость: негоже будущему графу Эссексу стаптывать обувь о каменный пол Тауэра.

— Вы отобедаете со мной в Остин Фрайарз, милорд? Сегодня у нас заячье фрикасе.

— Начинается адвент, сэр. К тому же нынче постная среда.

Хотя от мысли о блюде с белым мясом у Гинзбора жалобно заворчал желудок, ему было невтерпеж сносить дальше общество канцлера, садиться с ним за стол и обмениваться колкостями при сладкой мине. Впрочем, он не сомневался, что и сам Кромвель перевел дух с облегчением, получив столь изысканно вежливый отказ.

— Лорд канцлер, вы дружны с Гансом Гольбейном. Он даже, по-моему, жил у вас некоторое время. Где мне сейчас его найти?

— Днем он в Сити, по вечерам – у себя, на Мейден Лейн, если не уезжает к заказчикам. Он стал очень популярен, никогда не сидит без дела. Ричард знает его дом и покажет вашей светлости.

Юноша перестал жевать и приосанился, готовый к услугам. Желанное погружение в негу объятий мягкой постели откладывалось.

Лондон украшают ко дню Всех Святых. Торговые гильдии в Сити, артель голландских стекольщиков, ремесленные лавки – все ожило и копошилось, как в муравейнике, жизнь в котором строится по своим правилам. Город накануне первого ноября вобравший в себя все полутона осенней серости, окрашивается под кистями маляров и дешевой лепниной. Дома одеваются, как на маскарад, поверх замшелых стен выстраиваются бутафорские конструкции. Они простоят несколько дней, потом размокнут под дождем, краски поплывут, они скукожатся, и их разберут. Но ради праздника самозабвенно выстраивают на один день. По улице пройдет процессия во главе с королевской семьей, прошествует из Уайтхолла в Вестминстерское аббатство. Генрих и Анна простоят всю службу на коленях, будут молиться о наследнике под литании и «Pater Noster» («Отче наш» (лат)). Потом они уединятся в Хэмпотн-Корте и откажутся от всех увеселений на период предрождественского поста.

На кухнях горожан готовится еды больше, чем ртов — снедь оставляют для упокоившихся предков, часть несут на могилы. Камины не будут топиться в эту ночь, дабы не обидеть духов, имевших неосторожность спрятаться в дымоходах. Гинзбор подумал о покойной жене. Он так редко вспоминал о ней, что ее блик вылинял и потерялся в его сознании. Отдельные черты: длина волос, цвет глаз – существовали порознь и не складывались в цельный образ, точно рассыпанная мозаика, в которой недостает основных частей. Наверно оттого, что супруги никогда не жили общей жизнью, перестали быть единой плотью и душой задолго до смерти одного из них. Второго ноября – день поминовения, и его отмечают ради тех, кто незаслуженно забыт. Нынче вспоминают одних, а в будущем паутина памяти скроет лица других. Томас Мор сказал на суде, когда ему вынесли приговор: «Я умру сегодня, а вы – завтра».

Купеческие дома выстроились в однолинейный ряд, будто подпирая друг друга. Однообразные, обращенные на улицу фасады закрыты дощатой клеткой лесов. Они надежно прячут протекающую внутри жизнь, она разворачивается на задних дворах, никто не видит, когда она пробуждается и затихает, сколько народу вмещается за этими стенами. В первых этажах открываются лавки, на вторых обитают сами хозяева. Плотники заканчивают работу в большой спешке, хотят успеть закончить до дождей. Еще немного, и начнется новая неделя мороси, слишком постоянной и унылой в здешнем климате. Тучи бродят, как стражники по арене боевых действий, только и ждут сигнала к наступлению. Работники занимаются побелкой. Густые ляпы капают на землю, все маляры перемазаны в ней, кто по плечо кто по колени, в зависимости от того, где они стояли в момент, когда щедро обмакивали кисти в ведра. Стойки и раскосы фахверков красят в черный цвет на баварский манер, добавляют сажу. За стройкой надзирает главное зеркало английской знати, прославленный портретист. Первую половину жизни он провел в Базеле, а вторую проживает в Лондоне, но родился он в Аугсбурге. Все в его работе пропитано немецким духом: и скрупулезная детализированная живопись, и примитивная покраска жилищ ганзейских торговцев.

«Деккеру понравилось бы,» — подумал Сессиль. Странно, саксонский доктор никогда не говорил, что скучает по родине. Он вообще мало разговорчив, слова из него не вытянешь. Единственное, о чем он может рассказывать бесконечно, это медицина. Косноязычие и молчание – недурные качества, но на поверку оказывается, что у Адама полно секретов, наподобие лютеранской ереси, что он почитывает на досуге и по каплям внедряет свои видения маленькой дурочке Адели, его благодарной слушательнице.

— Мастер Ганс, — зычно окликнул Ричард Кромвель, стараясь перекричать стук молотков и переговоры строителей, — Вас разыскивает милорд герцог Гинзбор.

Герцог ожидал, что известный живописец выйдет откуда-то из-за угла, и при нем обязательно будет некий атрибут его деятельности. Потому он удивился, когда тот оказался здесь же, на ненадежных настилах каркаса, самый громогласный и такой же забрызганный черно-белыми пятнами. Он оглянулся на оклик юноши, кивнул и махнул рукой, мол, иду без промедлений. С обезьяньей ловкостью он спускается по шаткой лестнице. Через минуту перед советником оказывается мужчина лет тридцати с небольшим, коренастый, с короткими волосами и курчавой бородой квадратной формы. Эта растительность обрамляет его круглое лицо наподобие горшка. Он больше похож на морехода, нежели на придворного художника.

— Рад служить вашей светлости! — говорит он, вытирая руки тряпкой.

Мастерская, где пустые холсты таинственным образом превращаются в картины, такие реалистичные и объемные, что нарисованную руку хочется пожать, а мех – потрогать, напоминает советнику кладовку, в которой отродясь никто не прибирался. Множество расставленных подрамников громоздятся один над другим, высокие треноги торчат посреди комнаты, доски, палитры с размазанными переливами охры, кобальта, зелени. И непривычный для нюха плотный запах красителей. Настоящий цех, где, по мнению педантичного аристократа, невозможно находиться не долее получаса. Однако именно в этом хаосе творится волшебство вдохновения, лица оживают, глаза обретают зрение, ткани – материальность. Пока расторопный Ганс укладывает необходимые для поездки инструменты, советник осматривается, присев на единственную грубо сколоченную лавку, такого же сомнительного вида, что и станки для рам. В окружении бесконечных эскизов на библейские сюжеты он видит перед собой незаконченный портрет помазанника Божьего.

Внушительная фигура «верного сердца», как называл тот сам себя, стоит в полный рост, подбоченившись и насупившись, выкатив вперед грудь, усыпанную самоцветами. Очень грозное лицо, с благородным разлетом бровей. Похож на оригинал, хотя и не без лести автора. Одежда придает изображению особую нарядность. Посол однажды обмолвился о Генрихе, что он – «король с тысячей туфель». Это сущая правда, хотя камзолов, буфов, шоссов, накладных гульфиков у него не меньше. На плечах его подушечки для придания ширины, сверху богатая меховая накидка. Сессиль вспоминает, как человек с больной ногой, в исподней рубашке предстал перед ним в туалетной, и сопоставляет его слишком простой человеческий облик с величественным масляным портретом почти небожителя с гордым латинским именованием Henricus Rex. Рядом на маленьком полотне только еще нанесен подмалевок, но итак понятно, что здесь будет красоваться он же. Пока тщеславный монарх у власти, придворные художники обречены писать рыжеволосые головы. У мастера нет недостатка в клиентах. Говорят, у Кромвеля в каминной зале Остин-фрайарз висит портрет кисти Гольбейна, был он и у Мора. Свой нетленный лик заказал немцу Томас Говард, герцог Норфолк. Они тешат себялюбие, любуются сами на себя, будто прибавляя величие в собственных глазах. Скептичный Гинзбор пока не торопится увековечиваться, пополняя галерею Тюдоровской свиты. Его больше интересуют сами люди, из плоти и крови, а не их немые, хоть и ошеломительно правдоподобные, отображения. Ему не хочется, чтобы к нему в душу заглядывал певец чужой сущности.

Дорога в графство Кент была размыта, но это обстоятельство не могло смутить путников, выполняющих королевский указ. Портрет принцессы Марии должно доставить в Эдинбург вовремя. Дождь лупит крупными каплями по крыше кареты, жидкая грязь просачивается струйками в ложбины, оставленные колесами. Советник молчит, напряженно думая о Дувре. Почему нет известий? Если бодигарды никого в порту не застали, они уже вернулись бы. Если же злополучный шотландец оказался там, у них также было предостаточно времени повязать его и привезти в Лондон. Зловещая тишина безызвестности терзала его, вынуждала строить новые расчеты, выжигала ум подозрениями. К тому же у него начинался насморк, а в болезни он становился вялым, плохо соображал и свирепел по малейшему поводу.

Слуга предъявил охраннику Лидса въездную королевскую грамоту, и тот пропустил эскорт Сессиля. Весь замок будто вымер, как после чумной эпидемии. Первым делом герцогу бросилась в глаза первозданная нагота стен в зале, где прежде висели гобелены. Их уволокли с собой вандалы Анны. Принесут ли ей счастье эти тканые изображения поля Золотой парчи, того «золотого» времени благоденствия Генриха и Екатерины? Будет ли ей прок от того, что свидетельства первого брака короля теперь пылятся в ее сундуке? Он прошелся по комнате от одного угла до другого, за ним мелкими шажками семенила камеристка.

— Кто вы? – бросил он, не оборачиваясь на нее.

— Мисси Келли, сэр. Как прикажете…

Гинзбор остановился и смерил шпионку канцлера таким долгим и тяжелым взглядом, что она не договорила фразу и замерла окаменевшей жертвой медузы Горгоны. По ее жилам распространился холод. Охота суетиться вокруг приезжего вельможи у нее сразу пропала, напротив ей захотелось исчезнуть из поля его зрения. Даже Кромвель, дьявол, ввергший ее во грех предательства, нагонял на нее меньше страха, нежели этот господин с привлекательно-вальяжной внешностью.

— Как здоровье ее высочества? – спросил он, нарочно называя Мэри высоким титулом, хотя при дворе нынче было принято именовать ее незаконнорожденной дочерью вдовствующей принцессы Уэльской Екатерины. Так было записано в акте о престолонаследии и только так отзывалась о ней Anna-regina.

— Доктор считает, ничего страшного. Просто миледи переутомлена, ей нужен покой.

— Сожалею, но мне придется ее потревожить. Соблаговолите попросить ее выйти к нам! – голос его прозвучал ласково, совсем не угрожающе. — И возвращайтесь сами, сударыня, — добавил он многозначительно.

Пересиливая мутную робость, внушенную важным гостем, мистрис Келли побежала за Марией.

Та сидела в подушках, справа от нее поверх одеяла лежал молитвенник. Со дня, когда Парламент вынес вердикт о разводе родителей и поклялся под актом супрематии короля, она только и ждала очередных гадостей со стороны внешнего мира, окружившего ее обитель в Лидсе. Она жила, как подземный фейри, землистый и подслеповатый, закрывшийся в пещере под холмом. Сколько противоречивых эмоций ворвалось в ее сердце, когда Керк повез ее письмо в Эдинбург! Для нее это был шаг навстречу свободе… или новому плену. Терять ей нечего. Отец и слышать о ней не хочет, мать на пороге вечности, мачеха ждет ее смерти, и она, Мэри, ничего не может изменить. Ажиотаж служанки вверг бедняжку в смятение.

«Неужели Керк попался?!» — мелькнула в ее голове страшная догадка. – Господи, не оставь меня! – прошептала она, позволяя камеристке заключать себя в корсет и приводить в порядок волосы. Через полчаса она, наскоро одетая и причесанная, слабеющая от тревоги, предстала перед советником.

Гинзбор в одно мгновение оценил девушку, которую ненавидела и опасалась Анна Болейн. Казалось, причин у нее не было. Мария маленькая, худосочная, напоминает собственную тень, бледная, в уголках глаз легкая синева, веки красные. Много плачет и всего боится. Никому не верит. Видимо, уже несколько дней не выходит на улицу. Прав у нее меньше, чем у Генри Фицроя, к тому же она болезненная и попросту не вынесет бремени власти или скончается в родильной горячке. Можно ли назвать ее красавицей? Скорее, нет. Она могла быть красивой, если эту высушенную меланхолию умаслить улыбкой, а щекам прибавить румянца. А сейчас она вызывает сочувствие, но не восхищение. Чем могла она увлечь необузданного шотландца? Неужели он впрямь рассчитывал забраться в постель дочери короля? Или она просто будила в нем слепое благородство и желание ее защищать? Она слишком юная. Даже если она совершила проступок, может ли король ее не простить? Неужели он покарает несчастное, заблудшее дитя, которое и без того достаточно настрадалось? Герцог подумал об Адели, наивной, большеглазой, похожей на ромашку. Он поклонился, придав движению тела всю вежливость, на какую только был способен.

— Миледи, я приехал к вам по воле милорда вашего батюшки. Он шлет вам свою любовь.

Мария не шелохнулась, только сомкнутые губы дрогнули. Ей хотелось улыбнуться, но она не доверяла советнику.

— Его очень растрогало ваше письмо. Возможно, он даже разрешит вашему высочеству свидание с матушкой в следующем году. – Он солгал. Ему было нужно, чтобы эта воплощенная в изваянии печаль немного развеялась. Его слова произвели соответственное впечатление, взгляд девушки потеплел и осветился надеждой. – Он просит вас позировать мастеру Гольбейну. Надеюсь, занятия с ним не покажутся вам тягостными.

Статуя оживилась и заговорила:

— Для кого пишут мой портрет?

— Для Джеймса Стюарта, ваше высочество.

Мария дрогнула. На ее лице отразилось все, что она испытала, услышав имя шотландского кузена. А вдруг все-таки Мак-Доул… Но она быстро успокоилась. Вряд ли король велел сначала изготовить портрет дочери, а затем препроводить ее в Тауэр. Подобное поведение, по меньшей мере, странно даже для Тюдора. Она целиком положилась на провидение. Художник указал место, где ей надлежит встать, и принялся раскладывать свой живописный арсенал.

— Сколько времени займет работа? – поинтересовался Сессиль.

— Неделю, ваша светлость, — ответил Гольбейн. – Если картина по пояс, то можно успеть за пять дней.

— Хорошо, только не дольше. – Герцог понизил голос, дабы никто, кроме Ганса, его не услышал, и добавил: — Принцесса очень бледная. Ваше искусство способно приукрасить ее лицо здоровьем хотя бы на холсте? Портрет должен пробуждать желание увидеть оригинал. И не забудьте вложить ей в пальцы розу Тюдоров, пусть его величество Джеймс убедится, что она – дочь своего отца. Была и остается ею.

Художник понимающе развел руками, мол, не волнуйтесь, ваша светлость, все будет исполнено наилучшим образом. Ему не первый раз доводилось колдовать над лицами моделей, лишь его труд понравился: сглаживать морщины, не замечать уродливые прыщи и бородавки, выбеливать гнилые зубы Придворные художники – самые изощренные льстецы, иначе они не занимали бы столь почетную должность.

Камеристка вознамерилась расположиться поудобнее и наблюдать за созданием картины, но возле облюбованного ею стула стоял Гинзбор, и она не осмелилась им воспользоваться.

— Мистрис Келли, мы с вами здесь только мешаем, — сказал Гинзбор, повернувшись к ней с таким видом, будто она была скотиной, приведенной на убой. – Вы не думаете, что мы лишние? Уделите мне несколько минут в соседней комнате. – И повелевающим жестом пригласил ее пойти за ним. Обреченной доносчице не оставалось ничего, кроме безропотного подчинения.

Домашних слуг было мало, и господам приходилось самим открывать и притворять за собой двери. В ином месте советник не потерпел бы такого положения, но сегодня, в уединенном Лидсе, отсутствие народа ему только помогало. С манерами галантного кавалера он пропустил женщину вперед и отправился за ней, мурлыча себе под нос какую-то мелодию. Она шла, как под конвоем, чувствуя спиной его испытующий взор. Когда он задвинул дверной засов, она запаниковала. Оказавшись наедине с советником, миссис Келли поняла, что он пригласил ее не ради болтовни о погоде (непрерывные дожди – любимая тема для разговоров в провинциальном захолустье). Она попала в ловушку и ждала, какой выкуп ей назначат за свободу.

— Замок всегда так немноголюден? – спросил Сессиль, начиная издалека.

— Увы, милорд, — отвечала дама, воздев очи горе.

— Кто еще живет здесь, кроме ее высочества и вас?

— Повар, несколько грумов, конюх… — перечисляла она тоном прилежной ученицы, выучившей урок.

— А посыльные есть?

— Один. Юный паж…

— Шотландец по имени Керк Мак-Доул? – сузил глаза советник. – И где он сейчас?

— Я… не знаю, — запнулась камеристка, пораженная его осведомленностью. – Где-то в доме…

— Что ж, тогда позовите его!

Миссис Келли растерялась. Уловка не удалась.

— Я не могу, милорд, — призналась она, покрываясь мелкой испариной. – Он уехал…

— Куда?

— Не знаю…

— Вы не просто так сюда присланы, мадам. Вы приставлены к ее высочеству надзирательницей.

 — Милорд, ее высочество не узница…

— Куда вы отослали пажа?

— Я не знаю… не помню…

— Ах, как вы забывчивы! Минуту назад вы утверждали, что он дома.

Она готова была расплакаться. Кивком головы он указал ей на стул, а сам завис над нею грозовой тучей, беспощадный, ужасный, как смертный грех, и продолжил допрос уже с инквизиторским пристрастием:

— Скажите, мадам, охранник у ворот – это ваш муж?

— Да, сэр.

— Он единственный привратник?

— Главный. У него есть помощники для смены караула.

— Насколько я понимаю, управление этой обителью возложено на вас двоих?

— Да. Если милорд сомневается… если он желает, я могу принести бумаги…

— Нет, не стоит. – Он помолчал, изучая, насколько уже морально подготовил жертву к бичеванию. – Вы живете с ним в мире и согласии, несомненно, любите его, не так ли?

— О, ваша светлость, конечно…

— Великолепно! Я вижу, вы добрая и честная христианка. Тем не менее, мне хотелось бы познакомиться с вами поближе. И немедленно.

Глаза камеристки расширились, на лбу и щеках выступили нервические пятна. Увидев лихорадочную краску стыда на ее лице, герцог издал короткий смешок.

— Мистрис, ничего интимного я не имел в виду. Уверяю вас, в число людей, представляющих для меня подобный интерес, вы не входите. Я не посягаю на ваше женское целомудрие. Но у вас есть кое-что другое, и я намерен это получить. Прежде всего, я жажду услышать от вас объяснения, миссис Келли, почему леди Мэри пишет сомнительного рода письма и рассылает их по своему разумению, а вы позволяете ей это делать, да еще медлите с докладом, сообщая о них лишь на следующий день после отправки. Надеюсь, на сей раз память вас не подведет.

Она молчала. В ее глазах трепетали слезы ужаса, дрожащие пальцы сжимались и разжимались на уровне живота, словно теребили невидимую ткань. Петля силков затягивалась на ее шее.

— Вам известно, сударыня, кто я. Вы понимаете, что королевский советник не будет дважды тратить на вас время? Сейчас мы просто разговариваем. Сейчас и здесь! Но, если вы будете молчать, мне не составит ни труда, ни печали передать вас в руки стражников по обвинению в сговоре с дочерью Екатерины Арагонской против монаршей особы. Далее вы попадете к палачам. У них немало способов излечивать от немоты таких простолюдинок, как вы. С вами любезничать не станут. Вы знаете, что за измену вас живьем сожгут в Тайберне? – Гинзбор сделал короткую паузу, после чего равнодушно добавил: — В лучшем случае, повесят.

— Но я клянусь вам… — слова камеристки захлебнулись в потоке рыданий.

— Это вы стряпчему расскажете. Покажетесь ли вы ему убедительной, если не смогли убедить меня?

Миссис Келли сползла со стула и упала на колени перед Гинзбором. Какое-то время она не могла шевельнуться, нахлынувшая беда вылилась в истерику.

— Послушайте, мистрис, — бессердечно и бесстрастно молвил герцог, — мне надоело вас уговаривать. Я приехал, чтобы спасти вас от тюрьмы. Вас и вашего мужа. Ведь именно ради него вы согласились доносить лорду канцлеру о каждом шаге леди Марии? Только с письмоносцем вы просчитались. Ваша медлительность стала пособницей двум юным заговорщикам, которые по глупости сами не ведают, что натворили. И наказание вы понесете вместе с ними. Вы желаете, чтобы я устроил вам свидание с шотландцем? Что будет, когда он признается и назовет ваше имя? Вы не знаете? Рассказать? Или вы посчитаете меня лжецом?

Он изламывал и втаптывал в грязь ее волю. Он действовал грубо и без особых ухищрений, воспользовавшись обыкновенным запугиванием, но для слабой женщины было достаточно и этого. Она не вызывала у него жалости. Если бы в его руках действительно находился Керк, он не удостоил бы жену стражника своего внимания. Но она не догадалась, что сделалась очередной мухой в его паутине.

— Что вы от меня хотите?

— Мне не нужна ваша жизнь. В ней заинтересованы только вы и мистер Келли. Я хочу, чтобы вы мне помогали. И чтобы господин Кромвель ничего об этом не знал.

— Меня не арестуют? – она еще продолжала плакать, но искорка надежды блеснула в глубине ее раздавленного сознания.

— Нет! Вы останетесь в Лидсе и продолжите выслуживаться перед канцлером за долги своего мужа. Этот разговор будет нашей общей тайной. Если же, конечно, вы проявите благоразумие и согласитесь оказывать мне услуги.

Слезы перестали течь по лицу камеристки, она подняла на советника распухшие глаза и спросила:

— Какие?

Гинзбор улыбнулся. Задача оказалась легче, чем он предполагал. Так ли быстро справился с нею сэр Томас? Вероятно, она сама предложила ему свои глаза, уши и язык. Что ж, ее соглядатайства хватит на двоих.

— Ваши обязанности не изменятся. Вы по–прежнему станете присматривать за леди Мэри, но рассказывать о своих наблюдениях будете мне, и лишь потом Кромвелю. Но не пытайтесь лукавить. Если мне померещится, что лорд-канцлер узнает новости прежде меня, деньги мистеру Келли уже не понадобятся. Скорее они пригодятся вашим родственникам, чтобы выкупить у палачей ваши тела и достойно похоронить. – Он многозначительно повел бровью. – Вы хорошо меня поняли?

Она быстро закивала головой и всхлипнула.

— Куда Мак-Доул повез письмо Марии? – спросил Гинзбор. Он итак знал ответ, просто хотел удостовериться в ее готовности сберечь свою бренную и продажную жизнь.

— В Эдинбург… к Маргарите Тюдор и ее сыну Джеймсу.

— По морю или через Британию?

— Он плывет на корабле… из порта в Дувре, — говорила она, прерываясь на судорожные вздохи, оставшиеся в ее груди после обильных стенаний.

— Значит, все-таки Дувр, — пробормотал задумчиво советник. – Что ж, сударыня, теперь я не сомневаюсь в нашей дружбе. – Он взял мисси Келли под локоть, помогая подняться на ноги. Она качнулась и присела на край стула. – Не дайте мне повода усомниться в ней и впредь.

— А что станется с Керком?

— Предоставьте мне заботу о нем. Вас не потревожат из-за него, но вы должны молчать о нашей беседе. В противном случае я умываю руки, и один только Господь сможет вам помочь.

Лицо камеристки мгновенно отразило, как мало значит для нее судьба злосчастного шотландца.

— Вы рассудительная женщина, и я верю в вашу сознательность. Мне не хотелось бы, чтобы вы покидали эту комнату, пока окончательно не успокоитесь. Да и леди Марии не стоит видеть вас расстроенной. Давайте еще посекретничаем? – грозный карающий меч опустился, превратившись в благоухающий цветок. – В Лидс нечасто наведываются гости, верно?

— Только посол императора Эсташ Шапюи приезжает сюда. Это забытое Богом место, сэр.

— Ну, не совсем, — усмехнулся Гинзбор. – А некий дворянин Эрнест Грегори-Лектер здесь никогда не бывал?

— Никогда…

— Вы уверены? А Джон Ричмонд?

— Впервые слышу об этих господах.

— Допустим, — с облегчением проговорил Сессиль. – Но вы все же запомните их имена. Коли кто-нибудь из них попросит у леди Марии аудиенцию, я должен узнать об этом скорее, нежели ваша благочестивая госпожа прочтет «Отче наш».

— Я сделаю, как вы говорите, — упавшим голосом промолвила служанка. Она не знала, кого винить в своей кабале: самого Гинзбора, беднягу Керка, Кромвеля или роковое стечение обстоятельств. Но она чувствовала, что даже после ухода герцога ей не ждать покоя. Он всегда время будет стоять у нее за спиной и следить исподтишка. Она понимала, что малейшая оплошность приведет ее к гибели.

— А что он вообще собой представляет Мак-Доул?

— Юный безумец, — не раздумывая, ответила миссис Келли.

Для Сессиля столь лаконичная и емкая в своей краткости характеристика оказалась исчерпывающей.

— Как же королевская дочь доверилась безумцу?

— А ей больше некому доверять, — сказала камеристка, и на этот раз в ее тоне не было слезливости, в нем прозвучало настоящее сочувствие.

Советник понимающе и скептически приподнял бровь.

— А вам, мистрис? Не печальтесь! – добавил он, увидев, как женщина потупилась, пряча угрызения совести от своего предательства. — Вы совершили Иудин грех, но вы так поступили себе во благо. А я помолюсь о спасении вашей души. Я вверяю вашим хлопотам мастера Гольбейна. Он ни в чем не должен нуждаться.

Советник улыбнулся ей на прощанье так мило, будто не он сам, а некий дьявол в его обличии, только что разговаривал с ней и улетел, добившись ее согласия. Когда дверь за ним закрылась, миссис Келли трижды перекрестилась.

Пока злокозненный сват-миссионер прибавлял хлопот двум немцам, одному на художественном поприще, другому — на медицинском, из Дувра в Лондон двигалась престранная пара. Крепкого сложения мужчина в плотном джеркине со вшитыми металлическим налокотниками и нагрудником сидел в седле с измученным видом, своей позой выражая, что лишь железное обмундирование не дает ему согнуться в три погибели. Он был смугл, но болезненно бледен, и загар на его щеках приобретал оттенок высохшей лимонной корки. Воинская выправка и суровый нрав сомкнули его уста и придали лицу окаменевшее выражение поверженного кондотьера, ни единым звуком он не выдавал тяготения от верховой езды, хотя беглого взгляда было достаточно для оценки его состояния. Уздечку он держал одной левой рукой, правая, укутанная в плащ, безвольно лежала у него на бедре, совершенно неподвижная. Молчаливый и мужественно страдающий, он составлял резкий контраст своему спутнику, явно нежелательному и незнакомому субъекту, который ехал рядом на чужой лошади и весело скалился, радуясь возможности добраться до столицы не пешком, к тому же с сопровождением. Сей персонаж, сомнительного вида оборванец, был итальянских кровей с лицом, обезображенным гнилостной сыпью. Он пытался вовлечь соседа в разговор, обращаясь к нему на ломанном английском с нестерпимым акцентом, то и дело сбиваясь на родной диалект. Но офицер оказался неразговорчив, не только из-за нездоровья. Ему вообще не терпелось отделаться от увязавшегося за ним неаполитанца, который вызывал у него недоверие и отвращение.

Бодигард советника направлялся домой, потеряв двоих товарищей. Ему повезло больше, чем им: один был убит наповал, второй умер через пару часов от кровотечения. Его самого ранили, но он выжил. Цель его экспедиции в Дувр была гнусной, пахнущей кровью заказного убийства, если жертва окажет сопротивление. Впрочем, подчинение силе не спасло бы паренька. Арест всего лишь давал ему короткую отсрочку, он в любом случае расстался бы с жизнью. Стражник знал своего хозяина, его поступки не подвергались оспариванию или обсуждению, ибо он преследовал свои цели под прикрытием монаршей воли. Гинзбор не собирался миловать беднягу Маук-Доула, раз дал стражникам приказ расправиться с ним и выпотрошить его сумку. Но отчаянно сражавшийся за свою жизнь и свободу шотландец и подоспевший ему на выручку рыжебородый дворянин лишили бодигарда компании.

Он ехал с тяжелым чувством. Он не выполнил приказ. Те двое умерли, с них нет спроса, они отдали жизни, служа и сражаясь. А он остался один из троих. Возможно для того, чтобы вернуться домой и понести кару за плохую работу. Он не справился. Кто мог ожидать, что у чужестранца найдутся заступники? Однако ему посчастливилось. Молодой человек, своей наружностью вызывавший у него при встречах скорее пренебрежение, нежели уважение, знал, в какое место нанести удар и перебил ему руку, таким способом прекратив поединок, не отняв жизни. Он промаялся три дня и, едва окрепнув, собрался в обратный путь. Трактирщик признался, что ранивший его господин оплатил все хлопоты и убытки. А в свете произошедшего подобное великодушие показалась беспощадному воину не только невероятным, но и оскорбительным проявлением презрения. Он предпочел бы лечь в могилу, чем в постель под покровительством соперника, ибо сам он не ведал ни жалости, ни щедрости. Хотя он знал, что советник оберегал Лектера, как самого себя, и за волосок на его голове снес бы череп кому угодно. От мрачных размышлений его отвлекал назойливый итальянец, который нипочем не желал молчать.

— Вы направляетесь в Лондон? – спрашивал он, заглядывая в застывшее лицо охранника заискивающе и одновременно нахально.

— Вас это не касается, — буркнул тот, сцеживая слова, как капельки желчи сквозь зажатые зубы.

— Очень даже касается, потому что нам по пути, — не смущаясь резким ответом, возразил проходимец. Я тоже еду туда. Где еще можно раздобыть denaro (деньги (итал.)), как не в столице?

Бодигард подозрительно покосился на спутника, в его глазах вспыхнул фитиль обороны.

— Предупреждаю сразу, денег у меня нет, и я не настолько слаб, как это может показаться. Если вы собираетесь украсть мою лошадь или вонзить в меня нож, я успею вас опередить и отправить к предкам.

— Если бы я знал, где они, мои предки, — усмехнулся невозмутимый южанин.

— Сомневаюсь, что в раю.

— А в ад я пока не тороплюсь. – Искатель приключений и легкой наживы оскалил свои десна, такие же безобразно воспаленные, как и волдыри на его коже. — Я не буду нападать на вас, мне моя жизнь еще не надоела. Вы возвращаетесь к своему хозяину, а он, судя по всему, человек небедный и отвалит мне неплохой куш, если я провожу его раненого слугу.

— Вряд ли он окажет вам радушный прием.

— Надеюсь, я смогу ему понравиться, если расскажу ему о вашей храбрости. Ваш хозяин лорд-канцлер? Я слышал, у него подвалы забиты золотом. Неужели он пожадничает и не поделится soldi (монета (итал.)) со мной за интересные новости? А чем, сеньор, вам не угодили эти трое из порта, что вы на них набросились? – хитро осведомился итальянец.

— Еще один звук на эту тему, и задавать вопросы вы продолжите в преисподней! – бодигард уже растратил все свое терпение и выплескивал последние брызги. Его одолевало головокружение. Хоть он и пригрозил нежеланному спутнику, силы его были малы. Он потерял не так много крови, но его правая рука, обездвиженная шпагой Лектера, не слушалась и болела, будто кто-то дергал ее за жилы.

— Вашим двум amici (приятелям (итал.)) не повезло, как вам. А этот ragazzo (парень (итал.)), ранивший вас, оказался великодушен. Он не убил вас, а только лишил возможности драться, да еще и трактирщику заплатил, чтобы тот не дал вам помереть и ходил за вами несколько дней.

— Проклятье! – не выдержал стражник и даже приподнялся в седле, отчего в завязанном локте точно зазвенела и лопнула перетянутая струна. — Если ты не заткнешь вовремя глотку, то до Лондона не доедешь.

Любопытный говорун присмирел, решив, что ему действительно стоит примолкнуть, иначе этот грозный кабальеро воплотит свои обещания заколоть его. Путь он продолжил в тишине, стараясь не раздражать соседа, хотя и не упуская из виду дорогую лошадиную сбрую и кожаный чехол с пряжкой, смекнув, какую цену можно затребовать за эти вещи на базаре.

«Трое могут хранить секрет, когда двое из них мертвы»

После второго дня втираний и примочек от простуды Сессиль почувствовал себя бодрее. Потоки ядовитой жижи из ноздрей убавились, еще вчера расколотая болью пополам голова нынче стала единым целым, мысли прояснились и уже не роились в лихорадке. Декер постарался вернуть хозяину здоровье. Устроив ему взбучку из-за Лютера и торжественно спалив запретное творение в камине, советник смягчился и вел себя с лекарем предупредительно вежливо. Он не осерчал даже, когда тот, по его (Сессиля) мнению, приобрел у ганзейцев совершенно невообразимую и ненужную безделушку для Адели. Он скептически повертел в руках связку деревянных палочек, похожих на пальцы с костяшками. Если подвесить их на нитях, получится нечто вроде паука. Ждать, что доктор, знаток ран и нарывов и ничего не смыслящий в драгоценностях, отыщет у купцов алмазную диадему, бесполезно, но, по крайней мере, в купеческих лавках он мог догадаться, что отрез шелка или ларчик, каких обычно бесчисленное множество в обиходе девицы, больше подобает дочери придворного вельможи, нежели сей непонятный предмет. Однако его непредсказуемая фантазия кинулась к странному и неказистому инструменту.

— Вы принесли это Адели? Я рассчитывал, вы купите ей подарок…хм, менее оригинальный. – Гинзбору пришлось покопаться в своем словарном запасе, чтобы вновь не обидеть немца, с которым он накануне так жестко обошелся.

— Это коклюшки кружевницы, милорд, — отвечал Адам. — У миледи ловкие пальчики, она справится.

— Дочь герцога должна плести кружева? Или у швей теперь другие заботы?

Деккер был верен себе. В его понятиях, никто не должен лениться. Вечный труженик приволок бы королеве ткацкий станок и начал бы рассказывать, насколько он ей необходим. Если его попросят накормить голодного, он не даст тому ломоть хлеба, а проводит на мукомольню. Гинзбор снисходительно усмехнулся. Убеждения немца не переделать. Знатная девушка не умеет стрелять из лука, не любит охотиться, зато часами может плести узоры и слушать сказки стареющего лютеранина. Нужно их разлучать, пока он не сделал из нее настоятельницу монастыря с сомнительными убеждениями или не приучил к плотницкому ремеслу. Герцог шумно высморкался и вздохнул. Без продолжения споров он вернул Деккеру коклюшки, и тот молча убрал их в сумку.

— Бог с вами, доктор, — молвил советник. – Возможно, Адель будет рада получить такой подарок, а я просто не понял его пользы.

Адам поклонился. Он ни разу не задавался вопросом, счастливо ли ему живется в доме Сессиля. Мытарства и скитания по странам и весям отучили его от мысли о счастье, как о состоянии души. Когда в молодости ему приходилось убирать с полей побоищ перебитых и раненых наемников, латать дыры в их телах и возвращать жизни тем, кто уже с ней прощался, он понимал только одно: существует долг перед ближними, и его надо выполнять. Приходя в тюремные камеры к больным или замученным после пыток узникам, он тоже думал только о своем предназначении: облегчать жизнь, пока она теплится. Умирая с голоду на лондонских улицах, он не жаловался, смиряясь со всеми тяготами, посылаемыми ему Богом. Случайная встреча с Гинзбором дала ему единственный шанс обрести дом и покой, в котором он так нуждался. Он не задумывался о хозяине иначе, как о благодетеле, давшем ему кров, еду, одежду – все, чего он был лишен, не говоря уж о возможности предаваться своим медицинским занятиям, не в грязи и смраде, а в чисто прибранной комнате, без опасений за будущий день, без загадываний, съесть кусок хлеба или оставить его на завтра, пойти босиком, сохраняя условную целостность потрепанных башмаков, или надеть другую пару, покрепче. Казалось ему, он попал в настоящий земной рай. Хозяин обладал недюжинным здравием, потому хлопоты врачу доставлял редко и вовсе начал относиться к лекарю скорее как к компаньону, нежели к домашней прислуге. Адам испытывал к нему великую благодарность. Небо зажглось для него радугой после многолетних беспросветных бурь. Однако со временем он начал замечать странное постоянство в недомоганиях юных пажей советника: те болели одинаковыми болезнями, причем весьма интимными. У нескольких мальчиков, еще не знававших женских тел, порой случались воспаления причинных мест. Деккер старательно лечил их бальзамами, пока всерьез не обеспокоился, отчего сии деликатные признаки повторяются, ведь ни один из безусых служек дурными хворями не страдал. Истину его глаза узрели не сразу. И тогда Деккер осознал, что пышущий силами и бодростью Гинзбор имеет свои секреты, и они далеки от тех занятий, которым он посвящал свой досуг, не прячась от посторонних глаз. Хозяин развлекался без ажиотажа, спокойно и цинично удовлетворял свою похоть не чаще раза в месяц, с расчетливым холодком, присущим всем его поступкам, и тогда его тайны всплывали, как морское чудовище поднимается из морских недр за глотком воздуха. Первым желанием строгого христианина было плюнуть советнику в бесстыдно улыбающееся лицо и уйти из погрязшего в пороке дома. Но он призвал свой разум. Что ждало его впереди? Новые скитания и голодная смерть. Да и маленькая Адель бегала за ним с преданностью, какой редкая дочь одаривает родного отца. Обмануть нежные чувства девочки для немца приравнивалось к кощунству. И он остался, делая вид, будто ни о чем не догадывается. Для собственного успокоения он даже искал оправдания вельможе, щедро награждавшему и оберегавшему своих любимчиков, дабы у них не возникало желаний пожаловаться на изуродованное отрочество. Мнимо прощая хозяину слабости его сластолюбивого нутра, педантичный немец посвятил себя Адели, явно лишней в жизни Сессиля.

Созданный за неделю механизм герцога работал слажено. Служанка в Лидсе, помертвевшая от страха, теперь шагу не посмеет ступить без его ведома и продаст ему родную мать, лишь бы он ее не тронул; мастер Ганс трудится над личиком Марии, дабы юный шотландский король онемел от восторга и задохнулся от любовного нетерпенья. Все сидели под его бдительным оком. Лишь одно звено выпадало из цепи безупречно выполненных задач: он не понимал, где сейчас Керк, и отчего отряд верных ему головорезов не вернулся вовремя. Один раз к нему метнулась мысль заарканить этого горного жеребца, посадить в ту же сеть, где уже смирилась со своей неволей миссис Келли. Но он сразу исключил эту идею из своего плана. «Юный безумец», — сказала о нем камеристка. С такими людьми сложнее всего договариваться. Они еще быстрее бегут к опасности, если указать им путь туда, они не слушают ни советов, ни намеков, ни голоса разума. Они вновь и вновь напарываются на вилы, испытывая блаженство от сознания собственного героизма. Гинзбору не хотелось возиться с юношей, не представляющим для него интерес. Сопоставив с образом горца свои представления о воинственных пиктах, советник решил, что только зря потратит свое время. Каледонец предпочтет умереть, нежели продаться, он сделает выбор лишь однажды и не изменит его. Иногда только смерть способна излечить человека от глупости.

Гинзбор никогда не стремился поражать лондонцев размерами своего состояния. Его обширные владения в Кембриджшире были поистине колоссальными, а дом на улице Стренд не выделялся среди других в тесной городской застройке. Разве только наличие грозной стражи у дверей безмолвно свидетельствовало, что здесь живет важная особа. И теперь эта стража не пускала чужака, который выражал крикливо недовольство на чужом языке, не забыв  отойти от безопасное расстояние от выставленных на него пик. Чуткий, как легавая, Деккер мигом вскочил на ноги и шагнул к двери, советник отправился за ним. Ожидание новостей из порта усилило его ощущения, взрастил мнительность. От каждого шороха он принимал боевую готовность, точно воин — от сигнала к наступлению. Он итак уже понял: дела пошли не гладко, что-то смутило его планы, но даже самые тревожные догадки не подготовили Сессиля к спектаклю, устроенному на крыльце его жилища.

Не трое, а единственный верный посыльный, чуждый любой человеческой слабости, стойкий и сильный, предстал перед ним в виде калечного солдата, воротившегося после сокрушительного поражения. К покаянному выражению лица прибавлялась смертельная бледность и испарина. Он переступил порог, увидел нацеленный на него вопрошающий взор господина и, не издав ни звука, упал пред ним на колени, не только от чувства вины, но и от раны, которая за время пути окончательно лишила его сил. Он опустил голову, волосы откинулись с шеи, обнажив грязную и потертую кожу. Он молча ждал наказания и готов был принять его во всей суровости, зная, что оплошал и заслужил кару. Тишина длилась несколько минут, ее нарушали тяжелое дыхание изнемогающего бодигарда и нелепые возгласы маячившего у открытой двери иностранца. От одного вида последнего у брезгливого Гинзбора возникло чувство тошнотворного отторжения. Приняв бродягу за простого зеваку, он велел двум охранникам поднять с пола больного товарища, едва тот осмелился взглянуть на герцога, но снова поник, не в силах вымолвить ни слова.

— Что за представление? – нетерпеливо воскликнул советник. — Мне объяснят, наконец, в чем дело? Где остальные? – крикнул он в самое ухо бодигарда.

— Убиты! — прошептал тот, вздрогнув от громкого звука, взорвавшего его мозг.

-А шотландец?

— В море… — выдохнул он и потерял сознание.

Если бы ударила молния и поразила советника параличом, вряд ли он выглядел бы более беспомощным, как в этот момент. Различные варианты развития событий закрутились в нем перехлестнувшимися смерчами, они наталкивались один на другой, перевивались черными змеиными лентами и разлетались, не внося ни капли ясности в загадку злополучной экспедиции.

— Уложите его и приведите в чувства, — приказал Гинзбор грумам, сгрудившимся у привалившегося к их ногам бедолаге. — Мне нужно, чтобы он говорил… Теперь у вас прибавится работы, мэтр, -вполоборота бросил он Деккеру. — Не будете впредь убивать скуку в крысятнике Святого Варфоломея.

Он перебирал в мозгу все возможные и невероятные повороты и не мог постичь, как из троих вооруженных до зубов, не робкого десятка, закаленных мужчин, способных одним ударом убить первого встречного, каким роковым стечением обстоятельств из этой компании безжалостных варваров чудом уцелел только один. Того отпаивали водой с вином, влага лилась в его рот, бывший бездонным колодцем, было слышно, как он глотает ее, и она с журчанием совершает свой путь от горла до желудка, словно проходит через меха старого станка. От наблюдений за манипуляциями слуг и попытками посыльного обрести прежнее состояние Гинзбора вновь отвлекла возня на улице. Странный бродяга любой ценой пытался прорваться сквозь препону суровых охранников.

— Что еще за балаган?

— Милорд, прикажете применить силу? — спросил начальник стражи.

— А вам для этого нужно особое разрешение? Что говорит этот человек?

— Что привез какую-то тайну из Дувра, и просит, чтобы вы его послушали.

Возмутитель спокойствия сновал у двери и взвизгивал с сильным акцентом:

— Лорд-канцлер… Пропустите меня к лорду канцлеру. Я знаю все, чего не рассказал его servitore (слуга (итал.).

— Милорд, кажется, он принимает вас за другого, — подсказал Деккер, ожидая, что герцог немедленно развеет заблуждения незнакомца.

— Забавно. — Глаза Гинзбора сузились, в них замелькала интригующее озорство, игра, известная только ему. — Впустите этого человека! — велел он охранникам.

Те расступились, и итальянец мышью прошмыгнул в щель между ними, с воровским ажиотажем рыскал по сторонам черными глазами-угольками. Потом он обратил их на хозяина. Тот хранил молчание и не торопился разубеждать обознавшегося гостя. Им овладел шпионский азарт. Интересно, какая информация предназначалась Кромвелю? Интуиция подсказывала ему, что хотя бы ради любопытства можно притвориться тем, кого визитер ни разу в жизни не видел, но говорить хотел именно с ним.

— Вы лорд-канцлер?

— Допустим…

Деккер присел на корточки возле болигарда и легкими шлепками по щекам приводил его в чувства. Но, метнув быстрый всезнающий взгляд на сомнительного визитера, он тотчас выпрямился и шепнул советнику

— Осторожнее, милорд! Не подходите к нему близко. У него сифилис.

— Я догадался, — так же шепотом ответил советник, оценивая проныру. — И еще у него в сапоге нож.

Итальянец тем временем развязно разглядывал хозяина дома, который, по всем признакам, не вызывал у него ни страха, ни должного почтения. Его привела сюда корысть, он не собирался бесславно ретироваться, и ему не было разницы, кто перед ним, лишь бы слушатель обладал горстью монет, готовых пересыпаться в его, рассказчика, карман.

— Если вы лорд канцлер, то наверняка пожертвуете не только своим временем, но и золотишком, чтобы узнать, кто так разукрасил и отделал одного и отправил к чертям на сковороду двоих.

— Я слушаю вас.

— Для начала покажите деньги. Я не из тех, кто даром отдает слова, если их модно продать

— А я не из тех, кто будет возиться с болтуном, если можно одним разом укоротить ему язык на целую голову. Если ваш рассказ окажется полезен мне, я заплачу. — Сессилю надоел этот бессмысленный торг.

— Э нет, сперва скажите, сколько… вдруг вы врете. Я ведь не какой-то там мелкий ladro (вор (итал.))

— Слово лорда-канцлера… с насмешливым блеском в глазах сказал Гинзбор.

Двое пикинеров у двери смотрели на итальянца, как два кота на заплутавшую на кухне крысу. Только шевельни пальцем хозяин, и от негодяя останется одно решето. Начальник стражи с косым шрамом поперек щеки, придававшего его физиономии злодейское выражение, способное смутить кого угодно, возвышался в дверном проеме и выжидающе следил за каждым движением южанина, не покидая своего наблюдательного поста.

— Прежде всего, кто вы такой? – поинтересовался хозяин, брезгливо пряча руки за спину, ибо темпераментный южанин сопровождал свою быструю речь такой же «красноречивой» жестикуляцией, и мнительному чистюле-аристократу мерещилось, будто струпья с его кожи разлетаются вокруг.

— Я неаполитанец. Меня зовут Кваттроки, что означает «глазастый», а еще меня называют paraculo, что на языке вашей милости значит «держащий нос по ветру». И клянусь честью, все эти прозвища справедливы.

Честью!.. Да у него не было о чести ни малейших понятий! Гинзбор усмехнулся. Если визитер непременно жаждет продать свою тайну и рекомендуется кличками, полученными среди такого же отрепья, отчего бы ему самому не воспользоваться чужим именем? Сам Кромвель вряд ли упустил бы подобную возможность. К тому же рассказ сего проходимца мог пролить свет на темь и помочь докопаться до истины.

— И чем же ваш талант всеведенья может быть мне полезен?

— А тем, что мои глаза все видели, а уста не солгут. Я был в Дувре, когда ваши люди приехали в порт.

— А вы сами что там делали? Шпионили?

— Помилуйте, гранд сеньор! Я просто оказался рядом, когда эти достойные господа по вашему приказу напали там на одного молодчика.

— По моему приказу?! – переспросил герцог, удивляясь прозорливости собеседника. — Как вы осмеливаетесь утверждать, что я послал своих людей в порт на кого-то напасть?

— А как же? Они ведь не разбойники с большой дороги, верно? Очень отважные и почтенные кавалеры! Они выполняли свой долг и хотели повязать мальчишку, а двое его приятелей их распотрошили, как гусей.

И Кваттроки, убедившись, что сцена в его распоряжении, а благодарный зритель уже готов к кульминации событий, в живописных красках и нюансах описал онемевшему от негодования и изумления советнику все им увиденное и понятое. Он не преминул похвалить отвагу стражников, которые «дрались пуще львов» и проклясть расторопность троих путешественников, не пожелавших сложить под их мечами свои презренные головы.

— Сейчас они верно уж плывут к шотландским берегам. Если их не сожрали рыбы. Штормит, знаете ли… – закончил свою речь «paraculo». – Хотя по мне уж лучше бы им пойти на дно с их шпажонками, чем стать врагами вашей светлости.

— Однако, вы беспринципный человек, — заметил Гинзбор, когда к нему после ослепляющего гнева вернулась способность здраво рассуждать.

— Увы, сеньор! – без тени смущения согласился неаполитанец. — Зато деловой. И вам полезный.

— А завтра вы придете в другой дом и станете там таким же полезным, получив двойную плату за эту же сплетню. А еще расскажете, что мои люди выслеживают в порту людей, якобы по моему велению.

Итальянцу вдруг подумалось, что живым он отсюда не выйдет, и он испугался.

— Как можно, сеньор?! Я явился к лорду-канцлеру, я все рассказал ему, я ему услужил и хочу денег за труды. Не скупердяйничайте! Был бы на моем месте ваш шпион, вы б его наградили. Хотя я слышал, итальянцев в Англии не жалуют…

«Потому что все итальянцы — воры», — подумал герцог и сказал: — Вы тех троих хорошо запомнили? Сможете узнать при встрече?

— Да! — с готовностью воскликнул гость. – Я ведь с детства наблюдателен. Первый был высокий северянин с пучком почти до пояса, второй – писаный красавец с рыжими кудрями, настоящий атлет… Даже не представлял, что в Англии родятся такие аполлоны… Они уложили насмерть двух ваших друзей…

— А третий? – напряженно спросил Сессиль, с мукой в душе узнавая по описаниям неаполитанца внешность Джона Ричмонда.

— Третий-то как раз и ранил беднягу, которого я провожал домой. Без меня он бы не добрался до Лондона… Так вот третий был брюнет кареглазый. Я его сразу заприметил, потому что из-за черноты волос принял за своего соотечественника, хотя он слишком белокож для Италии. В фехтовании он юркий, как хорек. Он потом еще швырнул денег трактирщику за свои безобразия. Лучше бы мне отдал… я бы уж позаботился о раненом. Я все умею, не пожалуетесь…

Гинзбора не интересовали навыки Кваттроки. Он ушел в мир размышлений, они сгустились вокруг него и не отпускали, тяжелые и мрачные, открывавшие реальность, гораздо более неприятную, чем он ожидал.

— Хорошо. Вам дадут еды и денег.

— А за молчание сколько я получу? Оно, гранд сеньор, тоже стоит золота.

— О да, — задумчиво согласился советник. – Молчание – вещь дорогая… Подождите здесь… вам принесут поесть… — Он говорил медленно, процеживая слова через тягучие мысли.

Итальянец довольно оскалился, потирая руки в предвкушении щедрой награды.

Хозяин редко подходил к начальнику стражи так близко, и тому не пришлось долго объяснять, что от него хотят.

— Этот болтун должен замолчать. Навсегда.

Лучший способ сохранить тайну – это унести ее с собой в могилу.

Итальянец накинулся на еду, будто голодал несколько дней, жадно, обсасывая пальцы и откусывая большие куски от бараньей ноги. Он исполнился алчной радостью и задором. У него уже зрел план, как удержаться возле riccone (богач (итал.)), который за несколько фраз и накормил, и денег посулил. Он воображал, что нашел своего золотого тельца и разрази его гром, если он выпустит из своих коготков хотя бы шерстинку драгоценной шкуры. Он фамильярно подмигнул человеку со шрамом, который подошел к нему с абсолютно безразличным видом. Он спохватился лишь в тот момент, когда железная цепь петлей накинулась ему на шею. Он попытался вытащить из сапога свой короткий нож, но не успел. Убийца перехватил его движение, ударив под колено. Не пережеванный кусок мяса вываливается у него изо рта, он задыхается, кашляет, пытается выдохнуть, освободиться от звеньев, врезавшихся ему в кадык. Через минуту он захлебывается в судороге. Гнилые губы исказились, открыв черные десна, в вытаращенных глазах остекленело удивление. Они выкатываются из орбит, словно их выдавливают изнутри. Еще недолго он в предсмертной агонии борется за вздох. Единственное, что он увидел на пороге тьмы – восковое спокойствие на лице душителя. Он оседает к ногам стражника, обмочив штаны в последнюю секунду своей жизни.

— Бродяга ушел?

— Да, ушел… Святые угодники, Деккер, вы задаете слишком много вопросов! Теперь настал черед расспрашивать мне. Дар речи вернулся к этому болвану?

Герцог присел на край сундука, бодигард смотрел на него из-под полуприкрытых век. Он уже немного успокоился. Если советник не приказал его наказать тотчас, быть может, кара минует. Вид у хозяина был обреченный. Он итак знал, что услышит, понимал, что злосчастный итальянец не солгал. Придумать описание со столь соответствующими правде подробностями было бы невозможно. Он просто хотел получить объяснения, как Лектер оказался в компании шотландца. Хотя вряд ли раненый мог это поведать. Настоящую правду знал только сам Эрнест, который сейчас находился на покачивающемся в волнах Северного моря торговом галеоне. Превозмогая дурноту и пересыпая свою речь покаянными словами, злополучный слуга пересказал историю почти слово в слово, как и представлял Сессиль. Каледонец догадался, что пришли за ним, яростно защищался, а два дворянина, случившихся в том же месте и в то же время, поспешили ему на выручку. Повествование сбивалось, ибо внимание стражника было приковано к собственному противнику, и он не мог знать подробности, как именно сражались с его спутниками Керк и Ричмонд. Сам он занимался Лектером, который не внял уговорам не вмешиваться. Ох, он помнил, что графского отпрыска нельзя трогать, что милорд его опекает, но тот так решительно и категорично схватился за шпагу, что невозможно было… воинский закон… его светлости известно, он должен понять… Гинзбор прервал эти оправдания единственным вопросом: «Он вас узнал?» И обжегся ответом. Да, узнал и догадался, кто их послал, но все равно не послушался и бился, как с врагом. Были джентльмены знакомы с шотландцем прежде или просто защищали его? Слуга этого не знал. Но их застали спящих рядом, с чувством полного доверия друг к дружке. А Лектер?.. На пороге стоял… может, караулил… Выскочил из тумана, как бес из преисподней.

Герцог не знал, что ему противнее узнать: что двое его лучших стражников погибли, что горец ускользнул с провокационным письмом Марии, что его планы провалились или… Эрнест не отдал ему дань уважения, не подчинился, не отошел в сторону, склонив в покорности голову перед волей советника в лице его посыльных — эта мысль жестоко ужалила герцога, больнее, нежели все вышеперечисленное. Оскорбленное самолюбие вскипело в нем, вожделенный любимец сделался еще дальше. Процесс приручения и порабощения замедлился из-за нежданного препятствия, случайность побудила волка показать зубы, зажгла глаза ненавистью. Дома он — паинька с книгами, сынок-переросток под крылом полумертвого папаши. Стоит птичке вылететь из дома, она тут же меняет свое оперение…

— Эрнест Лектер, — шепчет герцог, беззвучно, про себя, – угораздило же вас впутаться в эту историю. Кабы не ваше участие, она приняла бы иной оборот. Никто не пощадил бы двух дворянчиков, по неразумению встрявших не в свое дело. Слава Господу, что сегодня Кромвель обзавелся двойником, и настоящий владелец этого имени ничего не узнал! И не узнает, пока я не захочу. Надо отправить стражу в Дувр и уладить неприятность, пока молва о ней не достигла Лондона… Лектер, отблагодарите ли вы меня, дважды спасшего вашу жизнь?..

В полумраке ему почудились красные пятна на полу. Кровь итальянца? Нет, стражник работал чисто и следов не оставил, но герцог отчего-то не сомневался, что она была черного цвета, как и отлетевшая грязная душонка.

Губы Сессиля кривит сардоническая улыбка: капкан расставлен. Он мысленно протягивает ниточку от своего дома к замку Лектер. «Сэр, ваш сын замешан в заговоре!..» Уильям зеленеет, пара судорожных вздохов, конвульсии – и его дети становятся сиротами. Пальцы Гинзбора шевельнулись, будто завязывают узелок. Следующий шаг… «Милый Эрнест, вы любите своего друга? А сестру? Вы полагаете, их свадьба состоится, если барона осудят за пособничество изменникам? Вы не хотите, чтобы его рыжую голову выставили на шест в Тайберне, чтобы вороны выклевали ему глазницы, а городские мальчишки, соревнуясь в меткости, на спор забрасывали камнями его мертвый череп? Ваша впечатлительная натура готова к этому зрелищу? Вы знаете, быть дураком – печально, а дураком благородным – уже смешно». Новый узел… Веревочка превращается в подобие четок. «А как быть с вами, милорд? Жалоба Марии попадает к Джеймсу, и он в полном недоумении от прочитанного. «Добрейший дядюшка, как же так? Вы – наихристианнейший король в мире, а ваша дочь плачет от жестокого обращения!» Генрих в бешенстве: могло ли случиться такое, что вокруг него собралось столько предателей? Карающая длань наотмашь бьет провинившихся и вас, Лектер, в первую очередь. Она не промахнется. Гордыня позволяет вам понять, что вы увязли по самое горло, и только в моих силах выудить вас из-под топора палача? А что я попрошу взамен? Ваше тело!..» Нить застревает между пальцами, не завязывается. Воображение герцога приобретает реальные очертания, напротив него – черные глаза, полные неприязни. Он уверен именно в такой реакции. А ждет-то он взаимности. Получит ли он удовольствие, облитый презрением и отвращением, насытивший похоть благодаря страху Лектера за жизнь товарища? Глупец! Балует себя надеждой, что молодой джентльмен, способный очаровать любую женщину, лишь глянув на нее, охотно утешит тоску стареющего мужчины. Он представил эшафот на Тауэр-хилл, плаху, под ней на соломе – знакомые окровавленные локоны, обрубок шеи. Его внутренности пронизывает болевой импульс от сердца до паха. Однажды ему приснился сон: Эрнест лежал мертвый на пороге заброшенного замка. Герцог проснулся от собственного крика, подушка его была мокрой от пота, из глаз вытекали слезы. Он боится и не хочет причинить ему зло. Еще не время вытаскивать скелеты из сундуков, пускай они пылятся там до удобного момента. Труп Вальтера Грегори еще сможет заговорить… Покойники неприхотливы, они дождутся своего часа. Невидимая нить рассыпается на волокна и тает в воздухе. В процессе этого распада напоследок возникает тощая фигура капуцина в рясе и ухмыляется безгубым ртом.

Темный вечер спускается в низины, шуршит дождь, верный спутник октябрьской британской погоды. На улицах пусто и тихо, они дремлют, медленно погружаются в ночь, она облачает их в туман и покрывает безмолвием. Два человека, согнувшись под тяжестью ноши, спускаются к берегу. Они садятся в лодку, втаскивают в нее свой груз, берутся за весла. Отплыв на середину реки, они встают… Раздается смачный всплеск, и снова воцаряется покой. Отправив тяжелый мешок с привязанным камнем на дно, тени из мира призраков возвращаются в лоно обыденности. Осенний листопад кружится над Темзой, шелестит и сыплется в ее мутную, как грязное стекло, воду.

Views All Time
Views All Time
134
Views Today
Views Today
1
(Visited 57 times, 1 visits today)
6

Автор публикации

не в сети 7 часов

Елена Васильева-Ленина

5 514
Россия. Город: Москва
42 года
День рождения: 19-05-1975
Комментарии: 1438Публикации: 206Регистрация: 23-06-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • симпатия - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • золото - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?
  • симпатия - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО
  • бронза - конкурс ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?
  • золото - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ

16 комментариев к “«Проклятье горца» Глава 8-я «Паутина»”

  1. Коварный человек этот Гинзбор. Но я уже начинаю к нему привыкать. А такие, как Деккер нестандартны для любого времени.

    angry

    Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
    2
    1. Спасибо за отзыв, Саша))) Как ни парадоксально, отрицательный герцог мне так же интересен, как и положительный Эрнест, и я даже не знаю, чей образ в этом цикле получился колоритнее. Гинзбор слишком порочен, а Эрнест слишком порядочен, тем не менее этот дуэт задает весь тон повествованию. Что до Деккера, он — настоящий труженик.

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
  2. Нда…..вот это будет опасно, если "заговорит труп Вальтера Грегори". Вообще, интересный господин этот герцог. Он мне нравится. В его возрасте, с не очень крепким здоровьем и такой неутомимый в интригах. От Деккера я как-то ожидал большего. Мне поначалу казалось, что он всё-же более свободный человек и не позволит сковать себя службой, если не сказать — кабалой — у Гинзбора.

    Но сами события развиваются стремительно. Скучать некогда — это важно. Ах, да! Совсем забыл. Скелет под покрывалом" заинтересовал. Нет ли возможности заказать несколько устройств? У меня клиентура изнывает от желания их испробовать.

     

    4
    1. Игорь, я рада, что мои герои не оставляют тебя равнодушным))) Гинзбор, несмотря на его гнусность, мне нравится и самой. Когда они с Эрнестом превратились в живых людей, мне оставалось только записывать за ними. Они сами вели диалоги, а я будто фильм про них смотрела))) Здоровьем герцог, кстати, не обделен, хотя и простыл на Темзе в этой главе. Нечего было в непогоду по крепостям гулять. А Деккеру ничего другого не оставалось, как подчиниться хозяину (если ты о сожженных книгах). В те времена с запрещенной литературой было строго.

      Спасибо тебе за отзыв)))

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
      1. Нет, я о том, что Деккер вообще служит герцогу. Открыл бы своё дело и этот герцог сам должен стоять в очередь к нему на приём. Мне Деккер показался не тем, кто служит, а больше таким отшельником или революционером. В любом случае, одиночкой, не жалующим власти и не желающим быть ангажированным кем-то….

        2
        1. Он не столько служит герцогу, сколько пользуется предоставленным ему кровом. Деккер — это книжный червь, достаточно настрадавшийся от лишений в свое время. Он одержим своей наукой и нежно любит дочь герцога, ради которой и остался в его доме. Это рассказывается в первой главе "Охотников за честью". И слава Богу, что остался, как покажут дальнейшие события.

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          2
  3. Слушай, как герцог всё-таки коварен. Его варианты осуществления интриг просто восхитительны. Ему надо книги писать! Ленусь, а в этом романе есть ты, кстати? В какой-то мере, конечно))

    Да, и "бодигард" это круто звучало тогда))

    2
    1. Да, Кариночка, Гинзбор — та еще штучка. Хотя в "Охотниках" он цветет еще более пышным цветом. Здесь его роль велика, но она скорее дипломатическая, нежели психологическая. Но мне очень приятно, что он производит впечатление, хотя он и отрицателен.

      Если ты имеешь в виду, в ком из героев живет моя душа, то, думаю, нетрудно догадаться. Хоть это и мужчина, а не женщина, но именно в него я вкладывала свои идеалы и мысли.

      Спасибо тебе, дорогая, за отзыв))) Несказанно приятно! crying

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
      1. Как я недавно спорила с одной дамой, больше всего производят впечатление именно отрицательные герои. Особенно, если ни с того ни с сего они совершают добрые дела. От герцога этого ожидать не приходится пока, но его ум, фантазии, изящество переплетений одних интриг с другими, низменные страсти — замечательны!))

        Впрочем, Ленусь, с любыми твоими героями я отдыхаю….

        2
        1. Спасибо, я рада, если они дарят тебе приятные минуты. Отрицательные герои вызывают негодование, а это чувство сильнее, чем умиление, конечно же. Я как-то не представляю, чтобы герцог вершил добрые дела из благородных побуждений. Хотя сначала ему это удалось, но потом доброе дело переросло в расчет, и только расчет руководит его действиями, хоть со стороны они и кажутся правильными и даже великодушными.

          Я заметила, что ты к "Охотникам" давно не заходила. Очень занята на работе? Я-то просто в аврале сижу. Почти некогда писать, от чего ужасно переживаю.

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          2
          1. Солнце, этот месяц особенно загружен. Работу приходится сдавать поэтапно с очень плотным графиком. Утром сдаю, днём редактирую, вечером перевожу новое. Изредка выбираю несколько часов в день, а то и полчаса, чтобы взять карандаш и начать строчить всё накопившееся в голове, иначе меня просто разорвет, ибо фантазии гейзерными потоками фонтанируют именно в моменты аврала, когда не до них совершенно)) Я тебя прекрасно понимаю. Еще хочется успеть почитать любимого Набокова или Мережковского. Они меня заряжают….laugh

            2
            1. У меня та же история. Мысли прилетают именно в минуты напряженной работы. В этом, видимо, особенность мозга: рожать литературные мысли, когда надо думать о другом.

              Набоков — чудесный писатель, разделяю твои пристрастия)))

              Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
              2
              1. Какая вязь слов, какие ассоциации, метафоры… Сейчас перечитываю его автобиографию "Другие берега". Какой стиль…. И восхищаюсь и разочаровываюсь в себе и снова восхищаюсь))

                2
                1. У него можно учиться стилю. Я стараюсь читать тех писателей, у которых "вкусная" Литература. Ее читаешь, будто пьешь, и каждый глоток — это открытие.

                  Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
                  2
                    1. На то и мастер, чтобы каждый раз находить в его творчестве новые сокровища))) Пишет он великолепно!

                      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
                      0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *