«Проклятье горца» Глава 6-я «Аудиенция короля»

Публикация в группе: Васильева-Ленина \"Проклятье горца\" роман

2316732574

«Взаимную беседу следует вести так, чтобы каждый из собеседников извлек из нее пользу, приобретая больше знаний» .Гераклит Эфесский

Гинзбор открыл глаза с мыслью, что ночь промелькнула мгновенно. Он не выспался, у него ныл затылок, но, поворочавшись в постели, он понял, что больше не уснет. Да и нельзя долго валяться, он успеет отдохнуть, когда завершит намеченные дела. Воспоминания о вчерашних нерешенных вопросах прогнали из его сознания остатки дремоты.

Все, сопутствующее повседневности, он выполнял с холодным безразличием. Его душа трепетала редко. Она молчала даже в часы траура, когда он возвышался над гробом жены, думая о невольной причастности к опухоли, выросшей в животе у герцогини. Нарушавшую его покой мысль о виновности он отмолил покаянной молитвой и мигом утешился, будто потерял не близкого человека, а перчатки. Недолго он горевал по слуге, ослабленному стараниями хозяина и не имевшему сил бороться с приливом лихорадки. Место пажа занял другой мальчишка, тоже невинный и бессловесный, счастливчик, по причине невзрачной внешности не удостоившийся стать мотыльком у свечи господской блажи.

Отрок, на лице которого еще не было собственной растительности, был личным куафером лорда Сессиля. В его обязанности вменялось следить за внешним видом советника: брить, ровнять волосы, бородку и усы. Этой процедуре тот уделял время дважды в неделю. Мыло с кокосовым маслом и миндалем для него специально изготавливали в Бишопсгейте, самой крупной мыловарне в Лондоне, а иногда — в Чипсайде. Основу снадобья составлял барсучий или свиной жир. Ценилось оно дорого, немногие могли позволить себе роскошь иметь в своем обиходе ароматные резаные куски для гигиены. Простолюдины и горожане со скромным достатком мылись песком или золой. Владельцы мануфактуры знали, для кого они выполняют заказ, и работали над ним столь добросовестно, как если бы его ждал сам король. Гинзбор был завидным клиентом не только по своему высокому положению, он и расплачивался щедро. На собственные нужды он не жалел монеты.

Герцог сидел на стуле, запрокинув голову и ощущая, как теплая мыльная пена обволакивает ему щеки. Из-под полуприкрытых век он наблюдал за каждым движением пажа. Тот очень старался, остро отточенное лезвие мягко скользило по коже хозяина, остатки желтоватой массы с колкими волосками срезанной щетины падали в чашу за стулом. Когда Ирвин стоял возле советника, его ладонь сама собой тянулась к бедру юноши. Теперь ему было все равно, и он подумал, что стареет.

— Порежешь – велю высечь, — вяло уронил он.

Однажды служка по своей неосторожности уже получил такой урок, его спина до сих пор помнила хлесткие щелчки розог. Провинность заключалась в том, что бедняга нечаянно плеснул воды из переполненного таза Гинзбору под ноги. Не обварил, не испачкал, брызги не долетели до него. Но наказание последовало незамедлительно.

После наведения марафета паж аккуратно вытер лицо господина влажными шелковыми салфетками и поднес ему зеркало. Он критично изучил свое отражение. Нынче ему предстоял визит к Генриху, поэтому он должен выглядеть безукоризненно. Король сам заботился о своей внешности и требовал того же от придворных, но с оговоркой: никто не смел блеснуть ярче него. У короля должно быть все лучшее, к одежде это требование относилось не в меньшей степени. При дворе существовал негласный закон: свита одевалась «с иголочки», это относилось и к дамам, и к кавалерам, костюмы выбирались с особой тщательностью, причем так, чтобы, не дай Бог, ненароком не перещеголять короля. Тот очень ревностно относился к соблюдению сего правила. Ничего удивительного, что деньги на наряды текли рекой, причем расходы увеличивались пропорционально росту объемов его тела. Генрих терял молодость и стройность, и компенсировал природные недостатки своей привлекательности золотом и драгоценностями на платьях.

Все утро герцога не покидали мысли о королеве. Он ехал в Хэмптон-Корт и молился застать короля в одиночестве. В ее присутствии разговор не получится. Прежде Анна всегда оказывалась рядом, либо по праву руку от мужа, либо напротив него, чтобы видеть его лицо, ловить настроение. Однажды Генрих давал аудиенцию членам Парламента вместе с Анной, сидящей у него на коленях. Они без стеснения демонстрировали приближенным идиллическую картину счастливого супружества. Екатерина никогда не позволяла себе подобной пикантности, она всегда блюла строгость этикета: королева – такая же подданная короля, как и остальные, любовь ее должна быть скромна и покорна. И внушила это мужу, погубив себя своей кротостью. Привыкший получать все, что захочет, он просто выгнал ее, поскольку она его более не устраивала. Анна усилила чувство эгоизма в душе короля. Пусть он имеет все, что ему заблагорассудится, если главное его желание – это она. Леди Болейн не учла главного: потребности короля-тирана быстро меняются, и прихоти – тоже. А прихотью его теперь стала другая женщина, и он получил ее. Быстро. Потому что он был таким. Так его учили. Так он привык. Он – король! И все должны возносить благодарности Господу, что монарх Англии – величайший и добрейший в мире.

Кардинал Вулзи возводил дворец в Хэмптоне соответственно своему сану примаса и политика. Здание свое роскошью затмило даже королевские резиденции: фасады из красного кирпича с белым декором, огромные порталы с широкими арками, башни дымоходов, венчающих черепичные крыши. Отделка интерьеров поражала взгляд убранством и простором залов в отличие от средневековых замков с крутыми винтовыми лестницами и клетушками спален с крохотными окошками, откуда дневной свет проникал скудно. Когда здесь поселилась леди Анна, замок переделали с поистине Тюдоровским размахом, разбили новые парковые аллеи и вдобавок пристроили крытый двор для спортивных и фехтовальных развлечений. Именно там, за любимым занятием же-де-пом (французская игра в мяч, прообраз большого тенниса) Гинзбор застал короля.

На корте играли четверо. Напарником Генрих выбрал Томаса Сеймура, их мячи отбивали Генри Норрис и Джордж Болейн. Распределение ролей выглядело весьма символично, ибо раньше пару Тюдору составлял брат королевы, теперь же его место занял родственник фаворитки. Венценосный привередник даже в забавах учитывал свои симпатии. Болейн, знавший все сердечные тайны сестры, был бы счастлив хоть как-то отмстить за ее обиду и доказать Сеймуру свое преимущество. Ему не пришлось бы долго трудиться, но победа над ненавистным соперником означала победу над государем, а это влекло пущую опалу. И ему ничего не оставалось другого, как поддаваться. Норрис следовал его примеру, нарочно пропуская пасы, которые слали Генрих и его новый любимчик. Тот носился по полу, как веретено, весь его облик выражал желание нравиться и угождать. Генрих уже не передвигался с прежним проворством и преимущественно стоял на месте, но бил ракеткой по мячу с такой мощью, что натянутая сетка опасно прогибалась и взвизгивала. Его удовольствие удваивалось явным проигрышем противной стороны, хотя он не мог не догадываться, что двое атлетически сложенных молодцов добровольно умаляют свои силы, лишь бы не лишиться большего.

За деревянной решеткой по периметру корта расположились несколько зрителей. Гинзбор примкнул к их числу и сразу заметил леди Джейн. Миловидная блондиночка с ангельским личиком приникла к ограждению и внимательно следила за игрой, иногда смущаясь и опуская глаза долу, когда король посылал взоры в ее сторону. Своим поведением простушки она вытеснила из его сердца самоуверенную гордячку, хотя та и разумом, и красой превосходила свою фрейлину. Неподалеку от нее стояла еще одна камеристка, Элизабет Спенсер, чье письмецо чуть ранее бесславно сгорело в камине замке Лектер. Самой королевы не было, и герцога это весьма порадовало. Будь король трижды влюблен в Джейн, она не могла помешать обсудить важные дела, поскольку ничего в них не смыслила. Ей далеко до способностей Анны все знать и замечать, необходимость осторожничать при ней отпадала.

Лорд Сессиль наблюдал, как гордится юная леди Сеймур спортивным успехом близких ей мужчин: брата и венценосного воздыхателя, как ей льстит его предпочтение. Ее неприкрытые эмоции зарождали в советнике саркастичные мысли.

Генрих обычно не ограничивался одной дамой сердца, и привязанность его не отличалась постоянством. Только Анна удостоилась этой чести, но ей потребовалось немало искусства долго удерживать короля возле своей юбки. Джейн о куртуазной любви не имела ни малейшего понятия. Что будет делать ее семейство, когда король охладеет? Болейны в свое время в подобной ситуации поступили, как заправские сутенеры. Король некогда испытывал вожделение к их старшей дочери Марии, и она по настоянию семьи разделила с ним ложе. В благодарность за ее уступчивость Генрих осыпал щедротами всю фамилию, Томас Болейн, отец Марри, Анны и Джорджа, сделался казначеем. Вскоре Мария понесла дитя от Генриха и уже не могла исполнять в его спальне роль favea (фаворитка (лат.)) Предприимчивый родитель, боясь растерять свои блага и не уповая на память Тюдора, сразу нашел ей замену и в качестве новой мессалины подослал к нему Анну. Та, наученная горьким опытом отяжелевшей и отставленной старшей сестры, назначила за свою невинность дорогую цену, поманив короля обещаниями о сыновьях только на законных основаниях. Игра стоила свеч, и ожидания вознаградились результатом, но, увы, ненадолго: вместо сыновей в иерархии наследования появилась еще одна девочка. А на горизонте замаячил следующий обольстительный женский образ. Гинзбор подумал, что Сеймуры давно уже задались целью выжить Болейнов с насиженных мест с помощью Джейн и теперь сожалеют, что у них нет второй дочери… на всякий случай.

В заграждении была калитка, за которой стоял человек с кувшином и полотенцем. Он ждал, когда король наиграется и захочет смыть пот. Как и большинство камердинеров, он носил дворянский титул, но уважением не пользовался, в основном по вине своей жены Элизабет. Знойная испанка обвенчалась с ним по настоянию Екатерины и не удосужилась скрывать, что к браку ее принудили. Лицо виконта Спенсера, не отмеченное печатью обаяния, как и весь его облик, было тусклым, как утро пепельной среды. Он словно доказывал своим обреченным видом, что нет поводов любить его или хотя бы выказывать пиетет.

Недавно виконт получил новую должность, при дворе – почетную, но за его пределами — становившуюся неизменной темой для анекдотов. Спенсер служил содержателем королевской уборной. Он находился в углу, словно призрак, с завешенным креслом, под сидением которого прятался ночной горшок. Он обязан являться в любой момент, когда его позовут, и незаметно исчезать, если в нем иссякает потребность. Не слишком завидная роль для мужа одной из соблазнительных фрейлин.

Герцог понимал, что по окончанию игры Генрих, прежде всего, проследует умываться, и знал, как привлечь к себе его внимание. Он встал рядом со Спенсером, тот вежливо поклонился. Гинзбор не потрудился ответить. Тем временем беднягу атаковали два шутника из многочисленной когорты лакеев, имена которых советник не считал необходимым помнить.

— Отчего вы так мрачны, сэр? – завязывал разговор один из них. – И ваша прелестная жена грустна сегодня, даже лучезарные улыбки Норриса не веселят ее. Пока вы здесь стоите со своим подносом…

Спенсер не отозвался, но желваки под его скулами дернулись.

— Виконтесса скучает по Испании? – поддержал товарища второй весельчак — Ведь она еще девочкой приехала в Англию в свите принцессы Арагонской.

— Это правда, сэр, — хмуро буркнул виконт. Собеседник осклабился, предвкушая осуществление затеи.

— Леди Кэйт считала родину короля своим вторым домом и мечтала, чтобы ее фрейлины выходили замуж за англичан…

— И дарили им заморские украшения, — ввернул насмешник острое словцо. – Правда, виконт, что в Пиренеях водится немало оленей?

— Когда наклоните голову, чтобы полить королю на руки, не заденьте его и не уколите своим украшением, — глумливо посоветовал другой наглец и хохотнул.

Спенсер вспыхнул до корней волос, но промолчал. Намекая на адюльтер Элизабет, эти двое намеревались довести его до истерики. Будь на его месте человек, хоть немного могший постоять за себя, они не осмелились бы приблизиться и тем более раскрывать рты в его обществе. Мелкий дворянчик, недотепа, таскающий за собой нужник, по слухам вдобавок рогоносец, был обширной мишенью для зубоскалов, и каждый норовил плюнуть туда ядом.

Гинзбор поморщился, глянув за замученное лицо Спенсера. Он презрительно относился к слабовольным нытикам, но и совершенно не выносил, если кто-то в его присутствии болтал пошлости. Это неприятие укрепило его репутацию проповедника строгой нравственности. Соответствовала она истине или нет, никого не касалось. Двоих охальников точно ветром сдуло, когда Генрих, раскрасневшийся, залитый потом, крикнул «finita» и довольно похлопал Сеймура по плечу. Ладонь была широкая, по-медвежьи тяжелая.

Финал партии ознаменовался idonea clades (решительным поражением (лат.)) Болейна и Норриса. Они выглядели униженными. Сегодняшний проигрыш показался бы им соринкой в сравнении с последним «выступлением», которое предстояло им обоим полгода спустя, уже не на крытом корте Хэмптона, а на Тауэр-Хилл, перед глазами совершенно иной публики, не с ракетками, а с распятиями в руках. Но они не обладали способностью видеть будущее. Нынче молодые люди только смиренно поблагодарили своего короля за честь игры и поздравили с великолепной победой.

— Моя мудрость!

— Ваше величество!

Увидев советника, Тюдор обрадованно распростер объятия. При избыточной полноте и почти двухметровом росте он казался невероятно огромным.

— Хорошо, что вы приехали, — сказал он, не глядя вытирая руки полотенцем Спенсера и оставив у того на камзоле мокрые отпечатки. – Мне нужно с вами посекретничать.

— Я здесь для того, дабы слушать вас, сир, — учтиво отвечал Гинзбор, а про себя думал: «Неужели он уже все знает? Кромвель обманул меня, хотел выставить посмешищем. Что ж, я найду способы сегодня – выкрутиться, потом – отомстить. Канцлер не дождется, чтобы я подпевал ему».

Король пригласил Гинзбора в свои покои. Без единого намека, справедливы догадки советника или нет. Более того, он выражал радушие. Но последний год у Генриха начались заметные перемены в поведении: внезапные вспышки беспричинной ярости превращали самовлюбленного эгоиста в сущего деспота. Припадки граничили с безумием, и свидетели этих сцен не сомневались, что он может быть скор на расправы. Советник не нервничал, пульс его не участился, однако, уединившись с монархом, он умиротворения тоже не испытывал.

В безлюдной анфиладе Генрих приостановился, сделав упор только на правую ногу, а левую согнул в колене и замер на несколько минут. Его лоб снова покрывается испариной, глаза затуманились. Коротко стриженые рыжие волосы, продернутые сединой, торчат на затылке, как иголки ежа.

«Он сильно хромает! У него боли. Как же он играл?! Потому-то он не бегал по корту наравне с остальными… Он – паладин и всегда внушал восхищение своей статью, конечно, ему трудно смириться с фактом, что его плоть наполняется болезнями. Он велик и хочет сохранить величие, вечно вызывать страх и уважение. Ежели однажды король проявит слабость, эти жаждущие власти Говарды и Сеймуры мигом перегрызутся между собой, точно волки. И заодно покусают хозяина, если не сожрут вовсе. Для этого он делает вид, что несокрушим не только его дух, но и тело, скачет за мячом вместе с молодежью, дабы у них и мысли не возникло распушить свои хвосты. Одно неловкое движение, нетвердый шаг или падение – и больше не подняться. Эти иноземцы: Франциск, Джеймс, Карл – все только и ждут, что он оступится. Единственная защита трона от соседей и междоусобиц – здоровый наследник. Но его нет…»

Генрих уже совладал с собой и смог наступить на ногу. Он привел Сессиля в небольшое затененное помещение, смежное с кабинетом и спальней, откуда вышли несколько слуг, обслуживающих короля во время туалета. Он скинул куртку, разоблачившись до рубашки, принял у лакея покрывало и обернулся им, соорудив на теле подобие римской тоги.

— Вы старый и верный друг. Я надеюсь, вы понимаете, герцог, что вам следует молчать об увиденном здесь.

— Мне достаточно было очутиться в этой комнате, — ответил Гинзбор. – Если позволите, сир, я добавлю: молчать следует обо всем, что не предназначено для чужих глаз. И ушей.

Тюдор кивнул. Он уселся в кресло, больную ногу протянул вперед. Один из придворных, в черной мантии и лекарском чепце, принялся стягивать с короля чулок. Плотный атлас ниспал на пол, под ним оказались тугие бинты, скрывающие старую рану. Она появилась в результате травмы на одном из ристалищ и долго не заживала, то затягиваясь, то раскрываясь опять, постепенно обращаясь в ужасную язву, причиняющую немалые неприятности венценосному страдальцу. Он вытерпливал стоически, лишь зубы его скрежетнули, когда лекарь снимал повязку. Под ней обнаружилась темная нора, уходящая вглубь ткани, окруженная воспаленной кожей и фиолетовыми шнурами вздутых вен.

У советника невольно сжалось в животе. Генрих действительно доверял ему, если позволил лицезреть себя в таком «неофициальном» виде. Ему предстал не грозный властитель, а обрюзгший и усталый больной человек с чудовищной дырой в икре. От старых бинтов и кожи возле раны исходил резкий запах гниющего мяса. Лекарь промывал королю ногу, влага, окрашенная коричневой сукровицей, стекала по его лодыжке в таз.

— Вашему величеству нужен отдых…

Король промолчал и метнул взгляд на советника. Тот деликатно опустил глаза, дабы не смущать его своим присутствием при столь частной сцене.

«Наверно он спит в чулках, когда его навещает леди Джейн. У кроткого создания таковое зрелище вызовет ужас…» У герцога промелькнул великодушный порыв предложить Генриху услуги собственного чудотворца «Парацельса», но он тут же осекся. Его отблагодарят, если немец окажется полезен, но тот может прямолинейно объявить о собственном бессилии. Что тогда? Измученный недугом монарх впадет в раздражение. Немедленно обнаружится, что Гинзбор поселил у себя лютеранина, который, вдобавок, слишком много знает о нем. Он лишится не только домашнего врача, но ему самому не поздоровится. Железный обруч на голове никто не выдержит. Пять минут приватной беседы – и у канцлера готовы показания о досуге первого советника. Нет уж, риск не оправдан, и пусть короля пользуют его лакеи…

Процедура перевязки была окончена. Тюдор, не поднимаясь с кресла и устроив ногу на маленьком пуфике, жестом велел поднести к нему круглый столик и придвинуть второй стул – для герцога. На столе разожгли подсвечники, поставили вино и блюда с фруктами. Их специально вываривали в сахарном сиропе, и они становились твердыми и полупрозрачными, наподобие цукатов. Король обожал сладости, и эта слабость была одной из причин его прогрессирующей полноты.

Выполнив все поручения, слуги гуськом удалились, более никто не нарушал уединения Генриха и Гинзбора. Тот присел на край стула, гадая, какую тему для разговора приготовил монарх. Ясно, что она важна и не предназначается для посторонних, иначе для аудиенции не стоило создавать интимную обстановку.

— Уберите с лица это глупое, постное выражение, герцог! – проговорил Генрих. – Вы видели, что на сорок пятом году я превращаюсь в развалину. Я проклят! Ни один из моих прихвостней (он махнул в сторону двери, закрывшейся за лакеями) не скажет мне того, в чем я часто признаюсь сам себе. Нога по ночам не дает мне спать, голова раскалывается от боли. А они только кланяются, как марионетки. Они боятся! Они знают, двери тюрем открыты для изменников, виселицы пока пусты. Кто сболтнет лишнее – тот умрет. Потому я не слышу правды. Одна лесть! Вы, моя мудрость, — другое дело. Вы мне преданы, но трудитесь на своей ниве и о себе печетесь более, чем обо мне. Это не страшно, пока ваши хлопоты не вопреки моим интересам. Поэтому вы мне нужны таким, каков вы есть.

Он собственной рукой разлил по чашам странную розоватую жидкость из бутылки.

— Что это?

— Ревеневое вино. Пейте, Сессиль! Оно невкусное, зато прекрасно очищает кишки. Мы уже не столь юны, чтобы жить без оглядки. Нам с вами нужно сохранять здоровье, оно еще пригодится.

Гинзбор послушно пригубил. Напиток по запаху и вкусу отдавал кислятиной и прошлогодней травой. Свою чашу король осушил залпом. Нынче выдался один из редких дней, когда он предавался меланхолии и сентиментальности. Но герцог не забывал, что через десять минут его благодушие способно развеяться, смениться очередной вспышкой гнева.

— Я проклят, — повторил Генрих, словно внушая себе эту мысль. – Господь отвернулся от меня. Мои сыновья не выживают. У меня есть племянники от двух сестер, один из них уже коронован и возомнил себя, мальчишка, равным мне. А Фицрой от Бэсс Блаунт, единственный мой сын — незаконнорожденный.

— Все в воле вашего величества, — отозвался Гинзбор. – Билль о наследовании решит этот вопрос.

— Одного Фицроя мало. Он слаб и подвержен лихорадкам, я часто получаю известия о его кашле. У моего отца было семеро детей, и только двое взошли на английский престол: Артур, упокой небо его душу, и я. Если у меня не родится сын, после моей смерти трон превратится в разменную монету. Мои сестрицы перегрызутся с моими дочерями, здесь воцарится хаос. Я не хочу этого! Я не могу допустить, чтобы после меня из Тюдоров остались только женщины. Мое несчастье схоже с вашим: у вас ведь тоже нет сына, милорд.

— Увы! Жена моя трижды беременела, но один из младенцев умер через несколько дней после рождения, второй и вовсе не вздохнул ни разу. Адель у меня одна.

— А герцогство? Ваша дочь после замужества будет носить титул мужа. Вы же не оставите ее старой девой? Кто продолжит род Гинзборов?

Советник промолчал, грустно опустив глаза. Никто! Он не раз об этом раздумывал, но естественное разрешение ситуации – второе замужество – претило ему. И он смирился, поддавшись повседневному течению жизни.

— Вы овдовели восемь лет назад, — словно читал его мысли король. – Отчего вы не женились снова? В женщине главное — плодовитость, ее долг – дарить мужу потомство, а ваша жена не выполнила своих обязанностей. Вы не должны носить траур пожизненно. Или вы так любили ее, что не пожелали изменять даже памяти о ней?

Гинзбор сокрушенно вздохнул.

— Я вам нынче же сосватаю невесту. Что вы скажете?

— Сир, вы шутите! – на лице советника появилась извиняющаяся улыбка. – Жениться в моем возрасте?! Людовик Валуа был моложе меня…

По сплетням придворных французский король испустил дух от апоплексического удара в результате любовных утех на брачном ложе с Марией Тюдор. Сестре Генриха исполнилось восемнадцать, когда она приехала во Францию, ее жениху – пятьдесят два. Генрих оценил намек и иронично приподнял бровь.

— Я помню вас статным юношей, Сессиль. Я катался у вас на плечах. Не забыли? (Гинзбор мечтательно кивнул). Бережливость моего отца пополнила казну, но это свойство граничило со скупердяйством, и он превыше всего ценил золото. Дорогие вещи составляли смысл его жизни. Однажды мы с Маргаритой бегали наперегонки в Вестминстере, и я задел византийскую амфору. Большую напольную вазу, всю в древних росписях. До сих пор слышу этот грохот и вижу битые черепки, рассыпанные по каменному полу. Отец хотел меня наказать, а вы, моя мудрость, уговаривали его пожалеть сорванца.

— У вас прекрасная память, ваше величество!

— Не жалуюсь! Возле меня не так много подданных, которые с детства меня любят и не дают мне повода усомниться в их верности. Я намерен отблагодарить вас! Адель Сессиль вступит в брак и возьмет имя супруга, но ее дитя мужеского пола станет Гинзбором. Указ я подпишу. Если не сын, то внук.

— Сир, вы так добры!

— Полагаю, ваша дочь здорова и способна сделать вам такой подарок? С вашего согласия я выберу ей мужа, который примет условие о наследовании. И займусь этим немедленно!

Генриху так понравилась его идея, что он не пожелал откладывать ее осуществление. Припадая на забинтованную ногу, он проковылял в кабинет и вернулся оттуда со шкатулкой в руках. Когда она открылась, и ее содержимое оказалось на столе, у герцога вырвался изумленный вопрос:

— Карты?

— Да, но не простые, а геральдические, и в них я играю один. В моей колоде нет слабых карт, все масти – козырные. В ней собран цвет моего двора, и я приглашаю вас разложить… м-м-м… пасьянс. Решает его расклад не случайная растасовка, мы туза назначаем сами.

Гинзбор заинтриговано придвинулся. Эти необычные карты, по количеству и размеру превосходившие игральную колоду, больше напоминали таблички с миниатюрными фамильными древами и изображениями дворянских гербов. Король разделил стопку на несколько частей и веерообразно раскинул их по столешнице. Несколько штук он сразу отложил в сторону. Советник быстро глянул на них и угадал, чьи семейства они символизировали. На одной гравировке был красно-белый щит с крестами из перекрещенных мечей, над ним росчерком пера кто-то нарисовал маленькую плаху с вонзенным топором. Герб принадлежал обезглавленному Букингему, более его титул при Тюдорах не носил никто. Другая картинка с драконом в круге и распятием сверху обозначала род погибшего на охоте Грегори. Остальные сброшенные миниатюры Гинзбор не стал рассматривать. Генрих азартно подмигнул ему, из капризного тирана превратившись на короткое время в горячего сорвиголову и задиру, которым был прежде. Тело его старело, характер портился, но душа оставалась прежней. Среди табличек он быстро отыскал и выудил нужную, положив ее в центре.

— Это вы, герцог. – Он ткнул пальцем в середину картинки с атрибутом Сессиля: двойной секирой в серо-синем орнаменте. — Вернее, ваш титул. Сейчас мы разыграем, кому он достанется после вашей смерти… Да, не хмурьтесь вы! Чем скорее вы определитесь с выбором зятя, тем спокойнее вам будет жить, тем раньше вы увидите внука и своего наследника. Я не желаю, чтобы ваша дочь влюбилась в кого-нибудь, недостойного чести войти в вашу семью, она выйдет замуж за того, кто по нраву мне… и вам, разумеется. Видите, как я забочусь о вас?

— Не знаю, как благодарить…

— Послушанием, моя мудрость! И только ею. Все остальное я от вас получаю… Кто у нас тут? – Король разгреб пальцами первый веер картинок и поцокал языком. – Норрисы, Спенсеры, Рочестеры… Нет, мелкие мошки отправляются в чулан. – Одним движением он скинул их обратно в шкатулку. – Этих… туда же… — шкатулка снова пополнилась. – А вот что-то интересное… Терпение, милорд! – воскликнул он, насмешливо погрозив Гинзбору, чьи глаза блеснули и вперились в карту, которую Генрих накрыл широкой ладонью и тотчас перевернул «рубашкой» вверх. – Будет сюрприз!.. Продолжим!

Он с ловкостью фокусника раскладывал своеобразный пасьянс, решающий будущее семьи советника. Тот нахохлился, не отрывая эмфатического взгляда от его манипуляций. Он чувствовал себя неловко, неприятный комок сжался у него внутри. На первый взгляд казалось, что все происходящее – фарс и шутка, настолько смехотворно это выглядело. Но любая выдумка Тюдора для других была абсолютно всерьез. Перед ним, как кукловодом, лежали судьбы всех приближенных аристократов, в королевской туалетной превратившихся из людей в обыкновенные кусочки картона. И он вертел их в руках, точно марионеток. Хуже – как примитивные былинки, без души и разума, без плоти. И герцог очутился в их числе, в безликом царстве рисунков и генеалогических разветвлений. Возле его герба на свободных местах уже появились четыре скрытые карты – четверо «кандидатов» в будущие родственники. Судьба Адели, над коей он мучительно размышлял столько времени, решалась в одночасье самым вульгарным способом – при помощи пасьянса! Ощутив собственную ничтожность и глупость своего положения, он нервно сжимал кулаки на коленях, неотрывно следя за движениями Генриха. Он и не догадывался, что тот на досуге развлекается, играя придворными, точно в покер, и не подозревал о существовании подобной коллекции. Одно его утешало: короля устраивает его настоящая наложница, поэтому на Адель он внимания не обратит.

Тюдор явно получал удовольствие от процесса. Справившись со всей колодой в течение нескольких минут, он почти все таблички скинул в шкатулку, оставив на столе только шесть штук: «герцога» и пятерых «женихов его дочери».

— Выбирайте любого! – весело скомандовал он.

Гинзбор колебался. Его унижала эта игра, напоминающая орлянку. Но мог ли он протестовать? Он неуверенно протянул руку и почувствовал, что она дрожит. Король наблюдал за ним с загадочным видом охотника в засаде. Первая открытая карточка вызвала недоумение.

— Барон Ричмонд?! Он помолвлен с дочерью графа Лектера.

— Что за беда? – усмехнулся Генрих – Коли пожелаете, помолвку можно расторгнуть.

— Нет, ваше величество! Я наперекор сэру Уильяму не пойду. И Джон без ума от невесты, он уже готовится к свадьбе…

— Это в Эдинбурге-то?! Потому он так спешно уехал? Однако, воля ваша, милорд! Не хотите обидеть старика Уильяма? – он хитро прищурился. – Ну-ну! Тогда берите следующего!

Под второй «рубашкой» обнаружился герб Говардов — заостренный книзу щит, совсем немного отличный от геральдики Букингема.

— Древний род, — прокомментировал король. – Не желаете доставить им счастье и даже породниться с королевой?

Мать Анны Болейн принадлежала к семейству Говард. Кузен ее, Генри, сын герцога Норфолка, восемнадцатилетний юноша, не единожды восхищал двор своим талантом стихосложения. Именно его кандидатура предлагалась Гинзбору в зятья. Глаза его затуманились. Вариант ему понравился, и он начал успокаиваться, поняв, что король вовсе не собирался смеяться над ним. Однако, зная Норфолка, советник усомнился в возможности его согласия на условие отдать внука. Генри был единственным сыном сэра Томаса, и один из ближайших соратников Тюдора, дядя леди Анны, маршал, несомненно, принялся бы оспаривать решение о титулах, что могло спровоцировать конфликт между двумя фамилиями прямо у подножия трона. И Гинзбор тотчас поделился своими соображениями с Генрихом, произнося каждое слово очень осторожно и предварительно поблагодарив короля за лестное предложение и оказанную честь. Тот выслушал с особенным вниманием, насупился и признал мысли советника логичными, хотя они его не порадовали.

— Если ваше величество прикажет, я не посмею прекословить и даже изыщу способ уладить конфронтацию с Томасом Говардом, убедить, что ни он, ни его сын Генри ущемленными не останутся. Но мне милостиво предложен выбор. Было бы опрометчиво с моей стороны, вдохновившись одним претендентом, обойти вниманием остальных. Позвольте посмотреть на них.

Король смягчился и сделал приглашающий жест.

Следом выпал красный треугольный щит с желтыми львами — Томас Сеймур. Его игру в теннис советник нынче имел удовольствие наблюдать. Его отец Джон был шерифом Уилтшира и еще двух областей, карьера молодого человека обещала сложиться удачно благодаря привилегиям сестры. Не менее достойный жених для Адели. Не на что сетовать: король старался во благо Сессилю и предлагал действительно лучших кавалеров. Если рассуждать хладнокровно, он мог устроить дочери великолепную партию. Прежде он собирался привезти ее в Лондон на Рождество, представить двору, водить по балам. Он надеялся, она, поосмотревшись, сама проявит симпатию к кому-то из знати. Если она вообще осмелиться глядеть по сторонам: родитель так усердно держал ее в строгости, что она выросла робкой. Теперь, глядя на разложенные перед ним картинки с гербами, он подумал, что вовсе не обязательно спрашивать мнение девушки, и в столицу она может приехать уже сосватанной. Настрой короля был таков, что брачный контракт не заставил бы долго дожидаться, да и никто из вышеуказанных молодых аристократов не возражал бы против родства с Гинзбором. Они недурны собой, к тому же внушить любовь неискушенной пташке, вроде Адели, нетрудно ласковой улыбкой и парой теплых слов. Она не почувствует себя несчастной, которую силой волокут под венец. Герцог уже настроился выбирать между Говардом и Сеймуром, однако азарт Генриха передался ему, и он захотел хотя бы взглянуть, чьи имена значились на двух пока не раскрытых картах. Он перевернул четвертую. На ней не было генеалогического древа и значилась только надпись «граф Эссекс» с тремя саксами на красном щите. Гинзбор вопросительно вскинул глаза на Генриха.

— Титул пока свободен, — объяснил тот. – Я намерен сделать свадебный подарок вашей дочери, если она предпочтет Грегори Кромвеля. Юноша вполне образован, а заслуги его отца перед монархией в дополнительных комментариях не нуждаются. Графство Эссекс – неплохое приданое, как вы считаете?

— Сир, вы так щедры!

Графское достоинство вручается отпрыску кузнеца! Не велика ли награда за труд афериста? Гинзбор знал, что такое вполне возможно. Разве отец графа Грегори не был обыкновенным солдатом? Милфорд из альмонера превратился в графа Клентона, мясник Вулзи стал кардиналом… Список метаморфоз можно продолжать еще долго. Вчера герцог отказал канцлеру, как выходцу из бедноты Патни. Что бы он ответил сегодня будущему лорду Эссексу? «Придите в мои объятья, любезный сват»? Нет, так он поступить не мог. Иначе Кромвель первый же скажет, что он продался за обещанное лордство зятя. Поэтому четвертую табличку он молча отложил в сторону и покачал головой. Король хмыкнул. Он развлекался, возомнив себя демиургом, творящим чужие судьбы.

— Ну, и последняя, милорд, — задорно сказал он, подвигая оставшуюся карту к советнику.

Тот взял ее в руки, взглянул и замер. Он увидел фигурку бегущего оленя и дракона, извивающегося под его ногами. Двойной герб, двойная фамилия. Ему так часто доводилось лицезреть эту символику, что он запомнил ее, как собственную. Изучать схему генеалогии тоже не было необходимости. Король терпеливо ждал, в уголках его губ читалась ирония. Гинзбор вдруг спохватился, что пауза затянулась.

— Грегори-Лектер… — прошептал он. Вытащив сначала карту Ричмонда, он не подумал, что его приятель тоже может оказаться среди избранных.

— Я наслышан, с этой семьей вас связывает многолетняя дружба, — сказал Генрих. – В таком случае вы назовете зятем Эрнеста Лектера охотнее, нежели остальных. Я прав, милорд?

— Вы всегда правы, ваше величество, иначе и быть не может, — ответил советник. – Я в самом деле неоднократно наведывался в гости к графу. Он скучает, я развлекал его… из любви к ближнему. Но я никогда не думал о его сыне, как о суженом для Адели. – Хотя лукавил он умело, но все же почувствовал, как у него вспотели ладони.

— Так подумайте! Мне он нравится. В нем есть внутренняя сила, некий стержень, холодный и несгибаемый. Он умен, способен на здравомыслие, к тому же сдержан и нравственен. В наше распутное время такое сочетание – редкость. Не скрою, среди пятерых, коих я вам только что предложил, более всего я ратую именно за него. Кромвель недостаточно знатен для вас? Сеймуры и Говарды отравлены властолюбием, их надо держать в узде. Лектеру этот порок чужд. Мне будет приятно, если ему в жены достанется такая девица, как дочь моей мудрости. Это знак уважения, герцог. Или вы полагаете, Лектер не понравится леди Адели?

Советник замялся, покусывая губу. Как мог он не понравиться?.. Предмет беседы итак чересчур занимал его разум, и ему не хотелось лишний раз говорить о нем.

— Я намерен женить его поскорее, — продолжал король. — Пока он холост, некоторые ревнивые мужья косо смотрят на него, хотя повода он не дает. Вам известно, что уже двое собирались вызвать его на дуэль? А он так мастерски фехтует и так горд, что кровопролития не избежать. И Спенсер не раз жаловался, будто виконтесса засматривается на него и якобы пользуется взаимностью.

Гинзбора передернуло.

— Эта дама засматривается на всех представителей мужеского пола при дворе вашего величества, — промолвил он. — Виконту следовало бы с меньшим рвением носить ореол мученика.

— Сам Спенсер безобиден и смешон, но Элизабет – испанка. Мой двор полон арагонцев, что пожаловали сюда вместе с вдовой моего брата…

Гинзбор приоткрыл рот, но вовремя осадил себя при мысли, что король имеет в виду Екатерину. Чего доброго он договорится до того, что никогда не был на ней женат.

— …Они полны предубеждений к свободе в любовных утехах и не потерпят даже намека на оскорбление соотечественницы, хоть она сама спровоцирует скандал. Поэт Уайетт чудом спасся от наемных убийц, по неосторожности написав мадригал жене одного гранда. Слова о маленькой ножке доньи показались тому непристойными. Мне бы не хотелось свидетельствовать, когда один из моих подданных падет жертвой испанских кинжалов. Я предоставляю вам право выбора первому, но коли младший Лектер вам не угоден, я устрою его обручение с родственницей Кромвеля.

Герцогу почудилось незримое присутствие канцлера за его спиной, и к нему вновь закралось подозрение, что тот всегда опережает его хотя бы на полшага.

— Нет, только не Кромвель! Не подобает сыну графа очутиться в этой семье – охнул он, забывшийся от волнения, и тут же пожалел о сказанном. Глаза короля налились раздражением.

— Что за торг, ваша светлость? Мы не делим кабанью тушу!

— Я лишь пытаюсь быть объективным…

— Вы точно собака на сене. Сами не едите и другим не даете. О ком вы печетесь больше, о себе или о Лектере? Он вам по нраву? Так выдайте за него дочь, и этот кусок достанется вам. Если нет, поделитесь с канцлером. Графа я извещу. Он-то умеет ценить заботу, в отличие от вас.

У Гинзбора запершило в горле. Он прокашлялся и допил ревеневый напиток из своего бокала, лихорадочно соображая, как завершить этот спор, развернувшийся не в его пользу.

— Сир, ваши хлопоты для меня ценнее самой жизни, — сказал он. – Вряд ли Грегори-Лектер и вообще кто-либо способен на благодарность, превышающую мою. Я хотел взять Эрнеста Лектера в секретари, если ваше величество не против, — а про себя он подумал: «А лучше услать его в другую страну и больше никогда не видеть».

— Я против! – властно отрезал Генрих. — И Уильям не порадуется такой перспективе.

— Уильям одной ногой в могиле. Он не способен наставлять сына, который хоть и не вырос сорной травой, но еще не вышел из того возраста, когда свернуть с пути истинного очень просто.

Король откачнулся. Его глаза сузились, превратившись в крошечные щелки на одутловатом лице, и оно приняло злое, мстительное выражение.

— Странный вы человек, Сессиль. Любите чету графа и принижаете одновременно.

— Мой государь, — вкрадчиво молвил советник и сам удивился, как ровно и мирно звучал его голос, — я уважаю всех ваших подданных, тем паче тех, над кем простирается ваша благодать. Господин граф и его сын – мои друзья, моя растерянность продиктована лишь неожиданностью, поскольку я не взирал на них, как на потенциальных родичей. Коль скоро ваше волеизъявление, я приму его со счастьем, но позвольте мне подумать. Эрнест Лектер отбыл в Эдинбург и вернется только зимой. Я обещаю познакомить его с Аделью в Рождество… и там поглядим.

Короля, казалось, устраивал такой ответ.

— Аминь! Мы подождем. А пока поговорим об Эдинбурге. Я привел вас сюда не только ради обсуждения ваших брачных дел.

Гинзбор не сомневался в двуличии Кромвеля и приготовился к тому, что Генрих заведет разговор о письме, отосланном Марией. Но тот вдруг спросил:

— Что пишет Клентон?

— Джеймс последнее время не доверяет ему, зная, что он – посол вашего величества и слуга миледи Маргариты. Отношения с матерью у него осложнились, ее более не пускают на заседания в Парламенте, и она утратила влияние на сына, который чаще прислушивается к своим баронам. Ему кажется, что ее советы внушаются вами. Для него она, прежде всего, ваша сестра, и лишь потом королева-регентша, ее противники внушают ему, что урожденная англичанка не может быть доброй шотландкой, даже с короной на голове. Еще одна причина их разлада: он недоволен, что она просит развода с Генри Стюартом.

— Мэгги сошла с ума! – вскричал Генрих. Он забыл о больной ноге и нервно зашагал по комнате. – Я уже слышал об этом и ужасно возмущен. Второй развод!

— Да, сир! Очередная супружеская измена. Стюарт признался, что у него растет бастард. Но сам он не хочет расторжения брака и молит о прощении, чтобы остаться мужем королевы. Ссора с женой удручает его, он боится повторить путь графа Ангуса.

— Союз розы и чертополоха не принес желаемых результатов, — говорил Тюдор. Он остановился посреди комнаты, завернутый в плед, подобно римскому трибуну, брови его нахмурились. От веселого настроения не осталось и тени. – Маргариту отправили в Шотландию, но, вместо того, чтобы склонять мужа, а затем сына на сторону Англии, она всю жизнь посвятила Гименею.

— Ваше величество, — умиротворяюще возразил Гинзбор, — леди Маргарет – прежде всего женщина. Обе ваши сестры мечтали о счастье быть любимыми супругами более, чем о власти. Долго ли горевала леди Мария, сделавшись вдовой короля Людовика?

— Не напоминайте мне об этом! – рявкнул Генрих. – Мне стоило немалых усилий простить ее и Чарльза за своеволие. Не проще мне обходится забыть об их проступке. Мои сестры упрямы и своенравны, как все Тюдоры, но их женский эгоизм сметает даже дань приличиям. Марию отдали за старика, и я вполне допускаю, что она вздохнула с облегчением, освободившись от обязательств перед ним. Но — Мэгги! Она не испытывала отвращения к мужу. Его страна много беднее моей, но сам он был настоящим рыцарем, поскольку только истинный герой выйдет на ратное поле в одном ряду с простыми воинами. Я до сих пор сожалею о его кончине. Когда Джеймс IV погиб при Флоддене, Мэгги осталась одна в чужой стране, совсем юная, с младенцем, среди враждебно настроенных шотландцев. И как же она поступила в первую очередь? Она отринула свой долг – хранить трон до совершеннолетия наследника и, смахнув слезы горя, побежала под венец с Арчибальдом Ангусом…

Герцог слушал эту тираду, склонив голову и изредка поддакивая. Он ни минуту не забывал, что перед ним – великий демагог, который велеречием способен выдать желаемое за действительное. Шотландского монарха убивали английские вассалы, и Генрих пышно отпраздновал победу над его войском. Он тогда не испытывал мук совести и вряд ли терзается ими теперь, спустя двадцать два года. Более того, любовное непостоянство порицал первый сластолюбец.

— … И к чему привел ее скоропалительный брак? Из Франции явился Олбани, отстранил сестру от регентства и занял это место на правах двоюродного брата покойного короля.

Джон Стюарт герцог Олбани в течение десяти лет был регентом Шотландии, пока маленький Джеймс V не повзрослел. Его отца, военного адмирала, после длительных сражений заточили в Эдинбургский замок, откуда ему удалось бежать и эмигрировать во Францию. История этого побега обросла легендами, благодаря которым узник снискал славу благородного captivus (арестант (лат.)). Во время спуска по веревочной лестнице его маленький паж сломал ногу, и герцог, рискуя быть схваченным, не бросил мальчика на произвол судьбы, а донес его до ближайшего жилища и просил хозяев заботиться о нем. Сам сэр Джон не уступал славе отца, являя на своем поприще лучшие качества дипломата и временщика до объявления Джеймса Стюарта самостоятельным правителем. Но потеплению отношений с ближайшим соседом на юге его регентство не поспешествовало, поскольку сам Олбани всегда подчинялся Франциску I, при дворе которого он находился большую часть своей жизни. Посему Генрих сделал ставку на графа Ангуса. Но тот заигрался во власть по причине, видимо, недалекого ума, позволил себе нарушить клятву, данную Маргарите, присвоил себе ее доходы от ренты и довел ранее влюбленную в него женщину до состояния отвращения и ненависти. Разлад между супругами не входил в планы Тюдора, приступы бешенства одолевали его всякий раз, когда нарушались его замыслы. От пущего гнева содрогнулись стены Вестмиснтера, когда король узнал, что столь удобный и выгодный для него Ангус позорно выдворен за границы родины и следует прямиком в Лондон в надежде на убежище, а Маргарита добилась желанного развода и обвенчалась с другим Стюартом; ее новый супруг Генри был гораздо моложе, но выглядел пылким влюбленным, за что получил не только руку королевы-матери, но и лордство Мэтвен.

— Да, я принял графа в качестве зятя и благословил этот брак, — распалялся Тюдор, твердо считая, что его приказами пренебрегли «наглецы-соседи». — Я рассчитывал найти в его лице союзника и посредника между тронами. Меня устраивало, что он держал под контролем короля-ребенка и выполнял наши распоряжения. Все шло по моим правилам, пока Мэгги не раскрыла его предательства. Кто, спрашивается, не изменяет женам? Я пытался урезонить сестру не позорить свое, следовательно, и мое имя, вернуться к Ангусу и следовать моим указаниям. Но она не послушалась. Мой развод с Екатериной послужил ей дурным примером. Но разве можно сравнивать? Мой брак изначально был неугоден небу, а ей же вполне доставало, что я приветил графа и взял его под свое покровительство. Ее третий муж, этот Мэтвен, почти ровесник сыну, не так ли? Ей польстило, что она в свои годы смогла внушить страсть корыстолюбивому юнцу, которому она годится в матери. Но ей следовало не валяться в постели с мальчишкой, а верой служить английскому королю и воспитать Джеймса с мыслью об этой миссии. Как она смела не подчиняться мне?! А ведь она клялась блюсти мои интересы! Так-то она держит слово, моя сестрица! Мне было бы куда легче договориться с племянником, если бы Ангус находился рядом с ним. Но его изгнали из страны указом Олбани, а науськанный им Джеймс не позволяет отчиму вернуться. Разумеется, я из великодушия предоставил ему убежище. И еще надеюсь воспользоваться его связями.

— Парламент опасался влияния Ангуса через жену на политику страны, — ответил Гинзбор. — И не напрасно! Он нашел покровителя в лице вашего величество, Англия стала его вторым домом. Путь в Шотландию ему пока закрыт, его до сих пор там считают английским шпионом. Примерно также в совете относятся к Клентону.

— Над ним сгущаются тучи? – резко спросил Генрих. – Пора искать ему замену?

— Не думаю, что все столь критично. Дело в самих шотландцах, они не менее патриотичны, чем англичане, и чужаков встречают неохотно. Особенно, в Эдинбурге.

Гинзбор знал наверняка, что король, как из губки, высасывает информацию из бывшего альмонера, пока тот способен ее впитывать. Едва он иссякнет, как окажется немедленно выброшенным. И такая участь ждет всех, кто служит Тюдору. Ненужные люди быстро забываются или попросту долго не живут… Наиболее яркий пример тому – новоиспеченный лорд канцлер. Малейшая трещина в его отношениях с королем, и он испарится, как туман над озером. Поэтому-то Кромвель клянчит графский титул: хочет обезопасить свое будущее и обеспечить сына. И Арчибальд Ангус, отставной муж Маргариты Тюдор, ничем не счастливее остальных, его всего лишь используют до определенной поры. Разве что методы у него не слишком чистоплотны.

— Ангус утверждал, что миледи Маргарита была любовницей Олбани, — посеял Гинзбор семена в плодородную почву.

Ростки взошли мгновенно, надвинулась буря. Щеки короля вспыхнули пунцовой краской, кулаки сжались.

— Доказательства? – хрипло спросил он.

— Их нет, — помотал головой Гинзбор. – Одни сплетни… и ревность, возможно.

— Он клевещет на мою сестру?!

— Да. Но вы не тронете его, сир? Он вам полезен.

— Проклятый шотландский сноб!

Гинзбор незаметно улыбнулся в усы. Негоже Генриху вопреки желаниям сестры согревать на груди змею-прелюбодея. Тюдорам надлежит поддерживать друг друга, а не тех, кто пытается их разобщить. Гнев короля улегся, он пылил, как буран, но умел обуздывать себя и возвращался к прежней рассудительности так же быстро, как и терял голову.

— Вам ведь известно, моя мудрость, что Маргарита обращается к нам за помощью? Она прислала жалобу, что Джейми совершенно отбился от рук. На любые попытки увещевания он отвечает юношеской несговорчивостью. Он унаследовал упорство Стюартов, к тому же он наполовину Тюдор. Не трудно вообразить, каков у него характер. К тому же он слишком рано вкусил власть, частая смена воспитателей и надзирателей не позволила моей сестре преподать ему должные уроки об уважении к дядюшке. Она просит меня вступить с ним в переговоры. И не только по поводу ее личных дел. Для Джеймса в теологических вопросах по прежнему первостепенным является авторитет папы Римского. Он отвергает мое главенство над церковью и не следует моим принципам. Французское влияние Олбани взрастило в нем ревностного католика, в Шотландии под протестантами разводят костры. С согласия моего племянника эти фанатики бароны сожгли Патрика Гамильтона, это большая потеря. А Джеймс даже не покаялся. Он с придыханием смотрит в рот Франциску и даже заговаривает о брачном договоре с Мадлен, одной из его дочерей. Эта свадьба еще более укрепит союз Парижа и Эдинбурга. Этого нельзя допустить! Англия уже два года назад потеряла Бретань. Если французы нападут с юга, а шотландцы помогут ей на севере, нам придется уступить, и мы потеряем Кале вместе со всей Калезией. Я не боюсь войны, но война – это расходы для казны, и она пока мне не нужна. Посему я решил поддержать свою нерадивую сестру, хоть она и ослушалась меня дважды. Она вышла замуж за Ангуса, не спросив моего разрешения, потом развелась с ним, опять без моего согласия, и сыграла свадьбу с Генри Стюартом. История повторяется? Она только и делает, что уличает мужей в неверности. Однако я могу снизойти к ее просьбам и послать ходатайство Джеймсу. Но с одним условием: моя влюбчивая сестра не будет торопиться со следующим замужеством в течение двух лет. Сейчас ей уже сорок шесть, за два года она одумается и остепенится.

— Довольно жестокое требование для женщины на закате молодости, — заметил Гинзбор. – В ее возрасте каждый месяц имеет значение.

— Ну и что? – отрезал король. – По крайней мере, она освободится, и у нее появится время для более важных задач. К тому же она будет знать, кому обязана возвратом своих полномочий. Если я помогу ей восстановить влияние на сына, а она к тому моменту останется замужем, править будет не она, а Мэтвен. Мужья всегда главенствовали над ней. А Генри – тоже Стюарт, милорд. Он из этого клана! Не захочется ли ему примерить корону на свою голову? Я уверен, что все Стюарты рождаются с мыслью о собственном величии, и сей молодчик – не исключение, раз уж он залез под юбку к королеве. Он захочет править. И никакой любви он к Мэгги не испытывал, иначе не глядел бы в сторону и не довел дело до адюльтера.

Сессиль слушал короля, ожидая, когда он перестанет что-то утверждать и обратиться к нему с вопросами. В нем накопилось столько эмоций, что ему необходимо было выговориться. Советник радовался стать его ушами. Прежде эту роль исполнял Вулзи, нынче настал его черед. Кромвелю доставалась лишь часть недосказанного и недослышанного, но у него повсюду имелись соглядатаи. Некоторых из них герцог, благодаря собственным осведомителям, знал в лицо. Оставалось познакомиться еще со служанкой в Лидсе, миссис Келли. Но для начала надо выяснить, что уже известно самому королю.

Гнизбор пришел к выводу, что Генрих доносов не получал. Узнай он о письме Мэри, то не стал бы терять время, затевая игру в «карточных» женихов и разглагольствуя о самостоятельности иностранного самодержца. Прежде всего, он занимался бы крамолой, творящейся под его носом. Вероятно, разосланные по дорогам гонцы Кромвеля еще ничем не поживились. Его же, герцога, стражники должны были достичь Дувра и Портсмута. Разведать бы наверняка, когда отчаливает корабль, и рассчитать время с точностью до часа…

Сердечные драмы Маргариты в последнюю очередь заботили венценосного быка. Генрих злился от того, что племянник третировал его наставления, ведь он хотел под прикрытием родственных начал быть сувереном Стюарта. Он совершенно искренне считал, что его сестры, ставшие королевами других стран, и их дети предназначены ему в рабство. Сам Сессиль, впрочем, не возражал, чтобы Тюдору служил весь мир, его советы пригодились бы в любом случае.

— Существуют еще цепи, посредством которых можно приковать Джеймса и оказывать давление на него, — молвил он загадочно приглушенным голосом.

— Какие цепи? – поинтересовался Генрих.

— Брачные, как это ни банально. Он хочет жениться на Мадлен. Но у вашего величества тоже есть готовая невеста для него. Опередите Франциска и предложите шотландцу свою дочь. Пускай союз розы и чертополоха возродится!

— Определенно, моя мудрость, тема нашего разговора нынче исключительно о супружестве, — рассмеялся Тюдор.

— О, да, meus dominus (мой государь (лат.)), и начать вы решили с меня, — в тон ему ответил Сессиль.

— Имейте в виду, герцог, я не отступлюсь и не оставлю вас в покое, пока не увижу вашу дочь у алтаря. Вы сумели меня развеселить сегодня и отвлечь от мрачных мыслей, которые гнетут меня день ото дня все сильнее. Я часто думаю о Мэри, как она упряма и не покладиста, ее приверженность католицизму меня огорчает. Надеюсь, Елизавета вырастет иной. Хотя для меня обе дочери одинаковы. Пока у них нет брата, мне не найти покоя.

— Мария страдает, — возразил герцог и поежился, на мгновение представив себе реакцию Генриха на злополучное письмо: тайфун показался бы бризом — Она ждет только милости вашего величества. С вашей стороны довольно лишь немного приласкать ее, вернуть хотя бы часть привилегий, разрешить свидание с матерью, и она сделает для вас все, что вы пожелаете. Кроме того, сир, Стюарт вряд ли согласится жениться на ней, если вы не отмените ее опалу и продолжите настаивать, что она – бастард.

— Вы говорите об акте о престолонаследии?

— Разумеется, ваше величество. Мария итак не будет претендовать на трон, если станет королевой Шотландии. Вы позволите мне дать еще один свет?

— Не только позволю, но и потребую.

— Оградите ее от нападок леди Анны. Дайте ей понять, что она находится под вашей защитой.

— Вы думаете, королева может причинить ей зло? Полагаете, она может мстить?

Гинзбор вновь мысленно напомнил себе, что надо выбирать слова аккуратнее. Его фразы зацепили Генриха за живое, его брови опять сдвинулись к переносице.

— Месть – это блюдо, которое подается холодным. А леди Анна обладает слишком горячим нравом. И сердце у нее мягкое…

— Что вы подразумеваете, герцог? – спросил Генрих, подозрительно сузив глаза.

— Ее величество вспыльчива, но отходчива, как большинство женщин.

— Рассуждая о мягкости сердца моей жены, не хотите ли вы сказать, что оно открыто для всех?

Генрих считал себя во власти и вправе заводить столько дам сердца, сколько пожелает. Но один лишь намек, что Анна может делать то же самое, разжег в нем огонек ревности.

— Как можно, сир! – воскликнул герцог. — Королева принадлежит только вам.

Генрих кивнул и улыбнулся.

— Повитуха поведала мне одну новость, которую сама Анна пока держит от меня в тайне. Судя по признакам, королева снова понесла дитя. В этом месяце у нее не было крови.

— Хвала Господу! Он услышал ваши молитвы.

— Господь всегда меня слышит и отвечает мне. Я его помазанник и разговариваю с ним без посредников. Если Анна, наконец, родит мальчика, все расставится по своим местам. Тогда я с легкой душой верну Марии титул принцессы, чем ублаготворю Стюарта. И он не посмеет сказать, что я подсовываю ему незаконнорожденную дочь. Если же мои надежды на сына вновь обманутся, я разведусь с Анной.

— А основания для развода?

— Какие угодно! Оснований будет столько, сколько понадобится. Анна была помолвлена с Генри Перси до союза со мной. Существует брачный контракт…

— Но вы знали о нем раньше и лично инициировали его аннулирование. Он не помешал вам жениться на леди Болейн, так неужели он поможет вам развестись с ней?

— Да, вы правы, этого недостаточно, — подумав, согласился Генрих. – Но мы отвлеклись. Мне определенно по душе ваша идея женить Джеймса на Мэри. Ему должно понравиться, что она католичка, и Мэгги с удовольствием примет племянницу. И она забудет, что ранее я уже расторг помолвку наших детей в пользу императора Карла. На этом настаивала Кэйт, то была ее ошибка. Затем Вулзи начинал процесс по организации свадьбы Мэри и Фицроя, но сам Бог воспротивился, указав мне, что это – инцест.

Гинзбор подумал, что король всегда ссылается на свою набожность, если у него нет других оправданий. Бедный Фицрой так часто болел, что уповать на его славную будущность было попросту абсурдом. Генрих женил-таки своего признанного сына на девушке из семейства Говардов, но не позволил даже консуммировать брак, боясь за его здоровье.

— Решено, — сказал он, — Я инспирирую этот союз, и Мэри поедет в Эдинбург. Сообщите графу Ангусу, чтобы он немедленно явился ко мне!

— Ангусу, ваше величество? – изумился Сессиль. – Вы хотите поручить хлопоты о помолвке перебежчику, которого ненавидят в Шотландии, а в Англии терпят лишь из почтения к вам? Это заведомая неудача, сир! Стюарт не пожелает его принять даже в качестве парламентера.

— Что, в таком случае, вы предлагаете?

— Мы назначим встречу на границе, например, в замке Карлайл, — веско ответил советник, уже обдумывая детали. – Я поеду самолично и приглашу на переговоры Клентона. Он передаст наше послание королю Джеймсу. А солидное приданое отвлечет его от мыслей о французской принцессе, ибо купить можно любого из Стюартов.

— Очень хорошо, милорд! – лицо Генриха осветилось удовольствием. Исход аудиенции его вполне устраивал. – Я напишу два письма: Маргарите и племяннику, и вы, моя мудрость, их отвезете. Если бы все мои подданные были похожи на вас, я не ведал бы тревог. Когда вы отправитесь в дорогу?

— Я готов выехать, когда вы прикажете. Нынче же я в Эдинбург вышлю гонца с просьбой, чтобы граф Клентон собирался в путь и не принуждал меня томиться ожиданием в Карлайле. А пока с разрешения вашего величества я сопровожу в Лидс одного из придворных живописцев. Джеймсу будет приятно увидеть портрет ее высочества.

— Отрадно, что вы учитываете любопытство моего племянника. Пусть господин Гольбейн начинает свою работу, но поспешность в живописи может дурно отразиться на сходстве с оригиналом. Портрет моей дочери должен быть изготовлен, но он будет отправлен в Холируд только в случае благодушного ответа жениха.

Гинзбор поклонился и покинул короля. Он был удовлетворен. Во-первых, он убедился, что Кромвель боится и затаился. Во-вторых, у него появился повод прокатиться в Лидс и разведать, в каком состоянии духа находится принцесса, и что собой представляет ее вероломная камеристка. В-третьих, ему выдалась возможность встретиться с Милфордом, с которым у него были свои приватные темы. Все складывалось относительно неплохо. За исключением одного: Генрих вознамерился обручить Адель с Эрнестом. Герцог знал наверняка, что они приглянутся друг другу. Но желал ли он сам этой свадьбы? Готов ли он принять пытку видеть Лектера возле своей дочери, сознавая, что его собственные желания не исполнятся и умрут вместе с ним? Если же он сейчас выберет другого зятя и отвергнет Эрнеста, их пути и вовсе разминутся, что еще хуже. Он решил пока не терзать свою голову этими мыслями. Что проку маяться тоской, если она – всего лишь плод фантазий? До Рождества еще два с лишним месяца, и пусть они текут своим чередом. Время покажет…

Его мысли обрели материальность. Сперва он решил, что обознался, и Леткеры мерещатся ему везде. В северной галерее среди придворных дам Гинзбор заприметил Кэрин. Он не сразу узнал ее, облаченную не в рюшечные кружева, а в чепец «домиком» и строгое сатиновое платье. Она поспешно шла по анфиладе, подобрав юбки. Герцог ускорил шаг и догнал ее. Она вздрогнула от неожиданности, когда он возник у нее на пути и обходительно отворил перед ней дверь.

— Изумительная и несравненная леди, какое счастье вас видеть! – воскликнул герцог, изобразив, что сия встреча – самая приятный для него сюрприз.

Девушка зарделась яркой краской, сразу вспомнив, как недавно советник расточал перед ней патоку похвал. Пусть она вообразит, что он восторгается ею и не прочь поухаживать, невзирая на разницу в возрасте. Если самовлюбленная кокетка видит в мужчине поклонника, тому не составит большого искусства разведывать некоторые ее секреты под прикрытием невинного флирта. Если же он пользуется ее симпатией, тем лучше: она сама будет искать повод с ним повидаться. Ему стало даже интересно, может ли он завладеть воображением девицы втрое моложе его. Он снова отметил, как она мила, а темный наряд оттеняет белизну ее кожи. Бесспорно, барон пылает страстью и нетерпеньем. Герцога не раз удивляло обстоятельство, что ее внешность абсолютно отличалась от обликов отца и брата. У сэра Уильяма лицо было сухим и нервическим, с резко очерченными скулами и носом с горбинкой, а Эрнест, хоть и казался его молодой копией, унаследовал еще и нежность матери, что смягчило остроту черт, присущих графу. Голову Лектера пронизывала обильная седина, но в юности он наверняка, как и его сын, был жгучим брюнетом, черным, как вороново крыло, с крупной волной локонов на макушке, у основания шеи заворачивающихся мелкими завитками. Подобный цвет волос – редкое явление в блеклой и сырой природе Британии. Кэрин обладала иной красотой: яркие синие глаза, маленький, вздернутый носик, легкий румянец лица с каймой золотых кудряшек – блондиночка, настоящая англичанка, но будто не из рода Лектеров.

— С сегодняшнего дня я – фрейлина ее величества, — похвасталась она.

— Это большая честь! Поздравляю вас, — герцог чувственно поцеловал ее в ладошку. Сам бы он не допустил, чтобы Адель кому-то прислуживала, пусть самой королеве. Но Кэрин казалось забавным попасть в свиту Анны Болейн, словно в ее жизни начиналось приключение с интригами, сплетнями и знакомствами. Она еще не знала, что такое стоять подолгу на коленях с зеркалом в руках или шить с другими женщинами строго по часам, выполнять любые приказания взбалмошной хозяйки и находиться в ее тени, не позволяя себе собственных желаний. Возможно, граф был рад, что избалованная провинциальная девчонка, мнившая себя звездой, очутившись в подневольном положении, научится прилежанию и уступчивости для будущей роли жены. – Сэр Уильям сам провожал вас?

— Нет, отцу трудно выезжать. Я приехала со слугами, и еще барон прислал своих.

— Он вас очень любит! – заметил Гинзбор, а про себя подумал: «Правильно поступил! Видать, ревнует и не особо доверяет. Едва за ней примутся волочиться, и она обратит взор на сторону, ему сразу об этом доложат.» — Такую невесту невозможно не любить.

Девушка снисходительно кивнула головой.

— Здесь вас уже многие знают, и вы успели обзавестись компаньонками, не так ли? Но поверьте старику, юное создание, самые злейшие враги – это лучшие подруги. Посему я вам очень советую и даже прошу никому ничего не рассказывать. А если услышите что-то занимательное, то поделитесь со мной. Я умею хранить тайны, и не разболтаю, как ваши товарки. Приходите ко мне почаще. Когда вам понадобится помощь, от меня вы ее получите в любое время, и днем, и ночью… Не поймите меня превратно, — добавил он, опомнившись, что сконфуженная девица могла подумать невесть что. – Не допускайте предосудительных мыслей! Мне просто очень дорога ваша семья.

— Вы нам тоже дороги, милорд, — пуще краснея, пробормотала Кэрин.

— Надеюсь, — промурлыкал Сессиль, завладев обоими запястьями девушки. — Так мы договорились?

— Да, конечно!

— Замечательно! Я в свою очередь тоже, если позволите, буду обращаться к вам за маленькими услугами. И начну прямо сейчас… Расскажите мне, леди Кэрин, ваш брат в разговорах когда-нибудь упоминал королевскую семью? Ее высочество Марию, например?

Кэрин воззрилась на него, явно не понимая, отчего он спрашивает у нее о таком скучном предмете. Прекрасная кукла была глуха ко всему, что не касалось лично ее.

— Не помню, милорд, — призналась она. Глаза ее округлились от удивления и напряженной умственной атаки.

— А если постараться вспомнить? – ласково настаивал герцог. – Эрнест рассказывал что-нибудь о Марии Тюдор?

— Я не спрашивала, — пожала плечами девушка.

— Он говорит вам лишь то, о чем вы хотите послушать? Ведь вы живете под одной крышей. Неужели вы так редко общаетесь? Я не верю, что молодой человек и его сестра не имеют иных тем для бесед, кроме нарядов и украшений.

Кэрин беспомощно оглянулась по сторонам. Она ничего не скрывала, но явно оказалась в тупике, вопросы герцога застали ее врасплох. Он догадался, что членораздельных ответов от нее не дождется, она слишком мало уделяла внимание брату и искренностью его не пользовалась, то ли из-за длинного языка, то ли по причине ветреного нрава. Ближайшие родственники были противоположными не только внешне, но и духовно чужими. Пожалуй, Эрнест и впрямь чувствовал себя одиноко в обществе отца с его необратимо устаревшими взглядами и сестрицы, жившей исключительно собственными прихотями. «Это хорошо, — подумал герцог. – Еще немного, и я смогу заполучить его душу. Он не будет долго сопротивляться, если поймет, что единственный заинтересованный в нем , понимающий его человек – это я.»

— А куда вы направлялись, дитя мое?

— К королеве, — ответила Кэрин, обрадованная переменой темы.

— Я провожу вас.

Гинзбор галантно предложил ей опереться о его локоть и прошествовал вместе с нею на женскую половину дворца, где властвовала богиня английского Олимпа.

Юные годы леди Болейн провела во Франции при дворе королевы Клод, жены Франциска I, и всей душой прониклась к этой стране. Она желала в своих владениях создать схожую обстановку: с непринужденным весельем, искристым политесом и изысканностью манер – чего, по ее мнению, не хватало английской знати. В ее залах, как на Парнасе, собирались воспеватели изящных искусств: поэт Томас Уайетт, преданно и платонически влюбленный в королеву, лютнист Смиттон, Томас Таллис, органист и композитор духовной музыки. Каждый из них почитал за благо очутиться в свите королевы и раболепно ожидал толику ее участливости.

Анна сидела на большой скамье с высокой спинкой и резными готическими подлокотниками, вся обложенная расшитыми подушечками, словно персидская царевна. Боковой свет, струящийся из витражей, мягко обволакивал ее фигуру, освещая самым выгодным образом. Ее распущенные темные волосы поблескивали золотом вплетенных нитей, атласное платье медного цвета гармонично сочеталось с освещением и антуражем комнаты. Шею, кроме жемчужной подвески с буквой «Б», оплетало ожерелье, вывезенное гемеродрами из Лидса.

Возле нее расположился Джордж, скрестив ноги по-турецки, на разложенных по полу подушках. Сестра о чем-то ворковала с ним по-французски. Он уже переоделся после корта и источал мускусное благоухание. Анна совершенно не выносила запах пота, при ней всегда был медальон с ароматическим веществом, и она держала его у носа, если собеседник оказывался не вполне опрятным

Добившись от мужа акта о престолонаследия для дочери, словно чувствуя, что ей трудно будет родить дитя, появившееся у нее под сердцем, Анна на все рауты брала Елизавету с собой, как символ своей власти. Рыженькая малышка-двухлетка возилась в окружении фрейлин матери, как нарядная кукла, вперившись в них своими круглыми любопытными глазками, и периодически отпускала реплики, вызывавшие умильные улыбки у взрослых женщин. С ней обращались с особой предупредительностью, и вовсе лебезили, если за ними наблюдала Анна. Уже в столь раннем возрасте девочка проявляла хорошие способности, совершенно разборчиво говорила и охотно поддавалась обучению, словно доказывая всему миру, что она ничем не хуже мальчика и не виновата, разочаровав отца своим рождением. В момент, когда Гинзбор вошел в музыкальную гостиную королевы, Томас Таллис, худощавый, длинноволосый молодой человек, показывал принцессе, как правильно нажимать на клавиши верджинела, а ее крошечные пальчики из шалости все время попадали не туда. Она звонко смеялась, стоя на цыпочках возле инструмента, отвлекаясь на все, что происходило вокруг.

Кэрин скользнула к группе юных девушек, занятых подбойкой рубашек, и затерялась среди них, присматриваясь к обстановке, в которой ей суждено теперь находиться. В Лектере она была владычицей, а в Хэмптоне стала одной из компаньонок, но здесь оказалось веселее. Ей уже нашептали, какую роль играет при дворе ничем не примечательная Джейн Сеймур, и самолюбивая девица, хоть не хотела занять ее место, но все же в глубине души завидовала ее успеху у самого короля. Тот вызывал у нее благоговейный трепет, словно Господь прикасался к ней взглядом, проплывая мимо. Королевой она восхищалась и даже пыталась подражать ее манерам ходить, слегка покачивая бедрами, держать голову вполоборота и сохранять улыбку в уголках губ и краешках глаз – всем фокусам, буквально сводившим с ума большинство мужчин. Она перенимала даже грудные интонации ее голоса с французским грассированием. Кэрин уже успела заметить, что ее красота вызывает интерес у придворных. Джон Ричмонд, такой обыденный и привычный, влюбленный, а потому нелюбимый, будто туманный призрак, размяк и растворился перед яркими образами ее новых знакомых, с которыми так приятно было болтать о глупостях и заманивать их кокетливыми ужимками. Жених и брат отъездом в другую страну не причинили ей тоскливых мыслей, она не скучала по ним. Она вся перенеслась в другой мир, ей нравились чужие и заманчивые люди, ощущения, мода, запахи, суета, которой давно уже не знавали дома.

Гинзбор двинулся к Болейнам. Увидев советника, королева сначала напряглась, взор ее потемнел, но вошедший весь сочился любезностью и почтением. И она сразу потеплела.

— Ваше величество! Виконт Рочфорд!

— Ваша светлость! – Джордж, обладатель этого титула, немедленно встал с подушек.

— Вы нечастый гость на моих вечерах, лорд Сессиль, и посему я рада вам вдвойне, — молвила Анна. – Джордж, подай герцогу кресло!

Брат повиновался. Креслице было низеньким, усевшись на него, советник испытал неудобство: он будто провалился, его бедра оказались на уровне груди, и ему пришлось поменять положение и поставить одно колено на пол. Чтобы обратить в шутку невольную раболепную позу, он сразу сплел витиеватое кружево комплементов «неподражаемой владычице земного царства, перед коей опускаться на колени – одно удовольствие». Анна ответила, что даже Иоанн Златоуст не обладал такими «золотыми устами льстеца», как первый советник. Гинзбор не уступал, заливаясь соловьем. После обмена приятностями с королевой, он обратился к Болейну, который успел занять свое прежнее место у ног сестры:

— Могу я задать вам пару вопросов чисто гипотетического свойства?

Глаза Анны пустили стрелы в сторону Гинзбора. Тот вкрадчиво кивнул головой в ответ на ее колкий взор. При цинично расчетливом отношении к женскому обаянию герцог не смог бы отрицать, что королева – самая красивая дама из всех, что когда-либо окружали Тюдора. Как мог король променять ее на какую-то Сеймур?

Джордж вежливо приосанился, всем видом выражая готовность слушать.

— Вы уже более года хранитель пяти портов и констебль замка в Дувре, — медленно произнес советник, взвешивая каждое слово. — Приморские границы под вашим контролем. Означает ли это, что вы имеете сведения обо всех людях, приплывающих к нам по морю и, следовательно, отплывающих?

— Разумеется, милорд. Я лично составляю разрешения подданным взойти на корабль, а подписывает их сам король. Либо лорд-канцлер.

— А если путешественники не приближенные его величества, а простые смертные? Неужто же купец или ремесленник ждет въездную грамоту? Какова процедура оформления в таком случае?

— Для подобного надзора существуют начальники пристани.

— Превосходно! А деньги за право взойти на корабль они оставляют себе?

Болейн стушевался и не нашелся с ответом. Сестра пришла ему на выручку и молвила медоточивым голоском:

— Отчего вас беспокоят эти bagatelles (безделицы (фр.)), лорд Сессиль? Неужели вы думаете, что король откажет вам в просьбе воспользоваться судном? Выбирайте любое!

Она просияла очаровательной улыбкой. Фраза казалась безобидной, но во многих высказываниях Анны, если она хотела пресечь собеседника, скрывался двойной подтекст. Однако, того трудно было смутить de légère allusion (тонким намеком (фр.)). На любой ядовитый укол у него отыскивалось противоядие, и он отреагировал с прежней несокрушимой приветливостью:

— Прошу прощения за излишнюю педантичность, мэм. У меня в привычках – придавать значение мелочам. За каждым пустяком может скрываться нечто интересное, а я всегда был любознателен… Благодарю вас, сэр Джордж!

Он уже удалился, а Анна еще долго сидела молча, поджав губы.

— Джордж, как ты полагаешь, кто опаснее: Кромвель или Гинзбор? – спросила она так тихо, чтобы ее слышал только брат. Тот выразительно пожал плечами.

— Не знаю. Кромвель всю жизнь был слугой и останется им до конца. Он – исполнитель чужих приказов. А Гинзбор летает в другом небе и только делает вид, что служит. Выводы за тобой, Энн.

Снова зависает пауза. Анна погружается в свои нерадостные думы, в ее сознание из внешнего мира проникают только звуки верджинела, который усердно мучает Елизавета.

— Ты играл с Генрихом на корте. А она… тоже была там?

— Ты знаешь сама…

— И она последовала за ним?

— Ему не до утех, у него болит нога. Он ушел вместе с герцогом.

— Но герцог был здесь. Значит, сейчас король один… Я пойду к нему!

С загадочной маской античной кариатиды она выплывает из залы, по дороге раздавая знаки внимания, точно милостыню на соборной паперти.

Уставший от дорожной тряски лорд Сессиль вернулся домой уже затемно. Комнаты кажутся ему пустыми, как жилище отшельника, после многолюдных залов Хэмптон-Корта. Завтра он получит доверительные грамоты и письма для Маргариты и Джеймса Стюарта. Потом он нанесет визит Гольбейну… Сколько хлопот и странствий в ближайшие дни! Он тяжело вздохнул. Но, как и в прошлый вечер, ему не удалось быстро уснуть.

Лакеи у лестницы встрепенулись и зашумели, как в растревоженном курятнике. Троица стражников, накануне отосланных в Портсмут для поимки письмоносца, посреди ночи прискакала обратно ни с чем. Шотландца в гавани не обнаружилось, и корабли в Эдинбург оттуда не выходили.

От экспедиции в Дувр пока известий не было…

Views All Time
Views All Time
101
Views Today
Views Today
1

В случае обнаружения ошибки, выделите её и нажмите Shift + Enter или НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ чтобы сообщить нам. Мы немедленно отреагируем!

(Visited 66 times, 1 visits today)
8

Автор публикации

не в сети 1 час

Елена Васильева-Ленина

3 686
Россия. Город: Москва
42 года
День рождения: 19-05-1975
Комментарии: 906Публикации: 163Регистрация: 23-06-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • симпатия - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор

18 комментариев к “«Проклятье горца» Глава 6-я «Аудиенция короля»”

  1. При дворе существовал негласный закон: свита одевалась «с иголочки», это относилось и к дамам, и к кавалерам, костюмы выбирались с особой тщательностью, причем так, чтобы, не дай Бог, ненароком не перещеголять короля.

    Я сейчас вот подумал, что ничего не меняется. Один из наших мелких начальников как-то приехал на завод на машине, классом круче, чем у директора. Уже через два дня его уволили))

    Итак, брачные интриги! Впрочем, чем еще можно заниматься, когда заниматься больше нечем. Здорово! Только, Лена, скажи, так должно быть?

    Герцог ехал в Хэмптон-Корт и молился застать короля в одиночестве. В ее присутствии разговор не получится.

    Мы же еще не знаем, в чьём присутствии. Только дальше речь пойдет об Анне.

    И просвети, пожалуйста, мою темноту, что такое "пепельная среда"? Какой-то исторический пожар, случившийся в среду?

    4
    1. Игорь, спасибо, что зашел))) Я рада твоим визитам! Я сейчас болею творчеством Хилари Мантел, она тоже пересыпает местоимениями. Может, переборщила))) Если слово "ее" во фразе режет глаз, я проверю))) Пепельная среда — у католиков первый день Великого поста. В этот день на богослужении принято было посыпать голову пеплом, священник наносит на лбы паствы крест из пепла.

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      4
      1. А, о пепле не знал. Спасибо)) Нет-нет. Я не о местоимении, как таковом.Просто в первом предложении идет "её", а только во втором кого — её. Всё-равно, что я скажу: Он вошел в зал и все улыбнулись. Петр часто вызывал именно такую реакцию окружающих.

        То есть сначала местоимение и только потом имя. Я бы сказал: Петр вошел. А потом уже Он вызывал. Хотя, если это у тебя такой приём…))

        4
        1. Если прием вызывает сомнение, его можно и пересматривать. Я с удовольствием реагирую на критику, ведь очень часто читатели видят то, что не сразу замечает автор)))

          Куда опять подевался из смайликов кланяющийся человечек в цилиндре??? Только я его заприметила…

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          4
              1. Нет, я сейчас тоже с Firefox. Но поскольку мы смайлики меняли, то на том браузере, с которого ты заходила до замены, может остаться еще старая сетка смайлов. Просто обнови страницу.

                2
                  1. Отлично получилось. Думаю, что лет через сто, когда потомки, выкупившие по баснословной цене нашу с тобой переписку, будут изучать в школе исторические романы Елены Васильевой-Лениной, они будут благодарны не только писателю, но и такому внимательному читателю. Не то, чтобы я примазывался к славе…..

                    2
                    1. Издеваешься))) Я, конечно же, люблю комплименты и твой юмор, но, если бы ты видел, как я покраснела от удовольствия … laugh

                      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
                      0
  2. sadangry
    Слышала, одними смайликами отписываться невежливо, но что поделаешь, если нет слов?

    Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
    2
  3. Мне вот думается, что Кэрин еще сыграет свою историческую роль при дворе и будет не последней картой, которую захочет разменять герцог. С упоением прочитала! Иллюстрация — чудо!

    2
    1. Спасибо, Кариночка))) Я рада, что тебе нравится. У Кэрин здесь роль не маленькая. Точнее, не здесь даже, а в "Охотниках". "Проклятье горца" — это все же скорее часть "Охотников за честью", просто складывается в отдельный роман, но с теми же героями. Одновременно пишу этот и корректирую тот, поэтому окружена своими любимцами со всех сторон.

      Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
      2
      1. Я тебя прекрасно понимаю и отдаю должное твоему терпению, трудолюбию и смелости. Ибо стоит только не туда послать героя или не дать ему выпить вина и всё — не знаешь, с какой стороны наткнёшься на клинок))

        2
        1. Да, это верно. Я думала, что содержание уже знаю. Но, похоже, что-то поменяется. На судьбы героев это не повлияет, но лишние эпизоды в их жизни внесет точно.

          Классика - это азбука, которую изучаешь всю жизнь
          2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *