История 2. Иерусалимский синдром

Публикация в группе: \"Психо-блюз\" (ИСТОРИИ сборник)

 Глава 1.

Жуткий холод сковывает стоящих людей у подножья, окутанных туманов, каменистых скал. Ветер теребит их белые, кажущиеся грязными в сумрачном освящении хитоны. Кажется, тусклая слабосильная лампочка, раскачиваясь на электрошнуре, бросает тени на лица. Разные, но связан­ные одним общим ожиданием, напряжённые лица. Чуть в стороне сбегает из разлома чистый ру­- чей. Жадно припал старик к воде, не утолить ему жажды. Девушка набирает кувшин до краёв. Юноша пьёт из ладони. Умершим,  не утолить жажду, хоть и пьют они забвение из реки Леты. А вот и счастливчики, получившие право, нет,  не на жизнь, а на льготу бессмертия в садах Эдема. Они уже прошли Высший Суд и ни к чему им уходящие в бездну небытия грешники, почти не­ различимые за нависшими облаками.

Их путь вниз. В никуда. И, хотя, до источника Леты неофиты  ещё  не дошли, они забыли то, что должно забыть. Этот не трудно. У избранных недолговечна память. А на переднем плане, в углу из тени проступает Худое, костистое лицо. Искривлённый нос. Длинные, поредевшие надо лбом волосы неухоженными  прядями спадают на плечи. Но    главное-

-глаза. В тёмных впадинах глазниц. Бездонные, уводящие в глубь вселенной. Мистическое чувст­во, кажется, затягивает тебя через зрачок и уносит в бесконечность к тем, ждущим участи у поро­га Вечности. Кто он ? Мессия?  Да какая,  в сущности,  разница. Он, скры­тый в глубинах  сознания, ты. Он — Художник.

Я часто вспоминаю своё первое и от этого, видимо, наиболее верное ощущение от картины. Димка Фиалкин вытащил меня на выставку Художника. Димка тоже художник, но тот был Ху­дожник. Затем мы, что-то пили в мастерской Художника, в глубине старых дореволюционных домов, отданных городом живописцам. Помню,  подтаивал грязный снег и пахло из мусорных ба­ков. А в мастерской раскалялась электроплитка и пахло красками, клеем, деревом. Память чутко ассоциируется запахами. Запахи с образом. Образ с Художником. Затем наш переезд на Святую землю. Так совпало. Сначала Димка, почти через год, Художник, а затем я. Мы с Фиалкиным осели в Тель-Авиве. А , Художник,  затерялся где-то в Иерусалиме. Несколько раз  попадались в   газете

заметки о нём, а затем так  сложилось, что  он  исчез из моей   жизни  на  длительный  срок. Разные

заботы и проблемы захватили меня, запутали в водовороте адаптации, в новой реальности, именуемой абсорбцией. Кем только мне не пришлось

побывать. Я  уже не говорю о своём недавнем знакомстве с необычной «галереей  в психушке моего друга Фимки. Тьфу, тьфу, тьфу не на ночь глядя вспоминать. Ещё очень свежа память о том, как мы сами чуть не  стали пациентами «обители скорби». Тьфу, тьфу.

Моя тема — наши ·выходцы. из стран исхода. Занятно, верно? Я,  конечно,  небольшой  знаток.

В критики не гожусь, но… Я изучил картинные галереи на Дизенгофф  и улице Гордон, я посещаю

концерты и спектакли, но любимым местом в шумном,  но уютным для меня Тель-Авиве,  является улица Нахалат Беньямин. Улица, облюбованная творческим натурами из «ми руссия»  ( из России) в старой части города, почти в притык к известному рынку Кармель. Шумящая, играющая, пою­щая, расцвеченная картинами и поделками. Названная ностальгически кем-то Арбатом и зак­реплённая под этим именем русскоязычным бомондом.

 

Глава 2.

И так, я бродил среди столиков с товара­ми мастеровых и вдруг… Именно вдруг, так как я сначала лишь мазнул глазом по рядам, выст­авленных  работ. Память резко напоминала о себе учащённым, пульсирующим ритмом. Я не мог ошибиться. И тема и манера. Да и цветовое решение его — Художника. Я протолкнулся к продавцу. Он и смутно не напоминал того, из заброшенной среди нечистот мастерской.  Отдуловатое  лицо на неопрятной фигуре, яркая футболка и заношенно-нестиранные джинсы.

Сигарета, свисающая с губ, была тоже какая-то измято — кривая. Но вот картина за его спиной

— Простите, это ваша? —   спросил я.

— А чья? Пикассо что ли? Нравится?

Я растерянно переводил взгляд с продавца на полотно. — Так это работа ваша?

-Ты что следователь? Квитанцию …это … разрешение показать? Вот и таг, бирка значит, есть. Ещё вопросы? — Он вы­плюнул сигарету, — Э… нет. Просто я думал, что вы только продавец. Сколько вы за неё хотите? Продавец оценивающе окинул меня взглядом. — Так и быть, триста.

Я полез в кошелёк, отсчитывая только вчера полученные и потому сохранённые шекели. — Стой! Продавец ткнул  в меня пальцем. — Ты что, лопух? Доллары. Триста. Понял? Не хочешь,  не  бери.

Я её иностранцам сдам.

 

— А вы не могли  бы её  придержать  У меня столько нет, но я очень хочу её взять. У вас   визитка

есть? Мы бы смогли договориться. —     Хм, с сомнением выдохнул продавец, — зачем? Может,  ты хочешь мои данные  узнать,  а потом  на  хату навести?

Ситуация  начала принимать  форму  абсурда.

— Ну, что вы, Лёва… Продавец подскочил. — Откуда?!.

— Так у вас на бирке  написано.

— А… Он вытер вспотевший лоб. — Жара, понимаешь. Ты вот что…визитку дать  не  могу. А как клиент нарисуется? Час жду, а потом ….

А в  пересчёте на шекели возьмёшь? В  пересчёте? — он задумался. Но  только час.

Я быстро покинул «Арбат» и рванул к Фиалкину. Благо его берлога была  в минутах пятнадцати быстрого хода по Кинг Джордж, а затем наискосок через бульвар Ротшильд. Димка встретил меня водочным перегаром и улыбкой на своём «ассирийском» лице. Чёрная борода кое-где алела, а ме­стами отражала вечную небесную лазурь. Худые волосатые  ноги обтягивали бикини,  хотя  Фиал­кии называл этот  фасон, шортами, из  старых джинсов.-  А, радостно  оскалился  он. Пить   будешь?

Иди сюда. Смотри. Ну, как тебе?  —  Хм, — я не знал, что сказать.

—Жуть! — загоготал Фиалкин. — Полный звездец. А почему? Потому что носом чую. Ты знаешь,  за сколько её выставлю? Долларов за шестьсот. Точно. А начинал с чего, помнишь? Двести -три­ста шекелей — потолок. Ты, пей, давай. Ну, чего хочешь. Так о чём я?  Ах, да, за шестьсот! А поче­му? Потому, что тут кушают абстракцию. Чем страшнее, тем моднее. Скажешь — неправ? А дене­жки? То — то. А — ля Шагал, а — ля Малевич, немного Фиалкин и шедевр готов. Я только трезвый это писать не могу. А как кирну, такого накатаю. Такой … Раз, два и в дамки. Коньюктура, это звучит гордо! Димка хватает кисть и к непонятному пёстрому чудищу в стиле «детский сад» пририсовывает рог прямо под хвостом. — Ха- ха. Нате вам. Как думаешь, схавают?

 

— Послушай,  Дим. Ты, помнишь Мацевича.?

— Мацевич … Он ничего. Мы пару раз уже здесь встречались. Он ничего. А другие гавно. Тоже мне, художники.

— Да подожди ты, — перебил я Фиалкина. Ты его давно видел?

— Уже порядочно. Года три, не меньше.

— У тебя деньги есть? Тут дело такое. И я рассказал ему о встрече на   «Арбате».

— Хм, есть у него примета одна. Сам мне говорил. Ты подпись смотрел? Хм, странно. Ладно, деньги я дам. Пошли,  глянем. Димка, не переодеваясь,  потащил меня на выход. — Только, если что, ты не говори продавцу,  — просил я Фиалкина. Чёрт знает, что за этим  стоит.

— Кто,  я ?-  Возмутился  Фиалкин. Ты что, меня не знаешь?

— В том –то  и дело, что знаю.

— Да брось, ты, чувак.  Пошли. Ты его данные  запомнил?

— Да, вот записал, Лев Ривкин.

— М, да. Из Мацеевича в Ривкины. Трансформация,  а? Не хило.

— Слушай, может, ему морду набить  и  … Всё. Молчу. Молчу.

А надо бы ему всё — же рожу набить, — сокрушался Фиалкин. Надо же, чмо ходячее. Аферист сраный. Но ты оцени. Я ведь был, как Сфинкс, или Кентавр. А, неважно. Давай на скамеечку присядем, ещё раз гляну. А цену-то я как сбил, а? Вдвое. Учись. Нет, точно Мацеевич. И не копия. Его рука. И вот она, метка. Видишь? В правом верхнем углу бардовая точка. Он её называл взгляд вселенной. Забавно. Но не думаю, что его картинку банально спёрли. Хотя, тип  этот, продавец,  ещё тот типчик. Наркота.

— Ты что серьёзно?

— А что я их не видел? Сам баловался, знаю. Но, теперь только официальный допинг. Кстати, пошли.  выпьем. Я отказался. Сенсация сама шла мне в руки, хотя…-Но отчего так сильно начинает би

иться сердце? Как же всё-таки выяснить то, что стоит за всем этим? Да и стоит  ли    вооб­ще так тревожно относиться к этому?

Ведь Мацеевич мог нанять продавца. А подпись?- Возражал я себе. — Зачем ставить подпись никому неизвестного Ривкина? Хотя богатым неважно, главное модная тема иудаики и Святой земли. Да и не миллионы же в конце концов, а какие — то триста-пятьсот долларов. И всё же тут что-то не то. Но что? Идея! В мэрии, в отделе культуры есть наверняка данные  этого  Ривкина,  раз он получил место на «Арбате». «Партизан», здесь не любят, и безбожно штрафуют. Значит мэрия.

 

Глава3.

 

После не очень продолжительных, но изматывающих переговоров в отделе культуры я сидел, выжатый беготнёй и изнуряющим солнцем на небольшой, открытой веранде кафе. Кубики льда позвякивали в стакане с ледяной колой. Адрес этого Ривкина я добыл. А что дальше? Сыщик из меня никакой. Но не обращаться же в полицию со смутными, неопределёнными подозрениями. Художник. Какой всё же у него на картине взгляд. Будто отображающий не только бездну, но и страшную тревогу, предощущение чего-то за глубинами сознания, да и подсознания тоже. Ка­кую-то пограничную черту за которой Хаос. И надо, наверно. подойти к этой грани, чтобы по­нять силу, которая скрыта за чертой полотна. Там, где начинается Путь, недоступный логике обыденности. Впечатление моё было так велико, что строки просились наружу неудержимо, под­талкиваемые сопричастностью к Художнику.

Я схватил салфетку и прямо на ней записал, вернее, ощущал, что рука  сама  выводила     строки:

— В истерике билась волна о причал.

Прогнившая лодка в сыпучий песок  погрузилась.

И чайка, упав с высоты, разбилась и в прах  превратилась.

Ветер взбесившийся  что-то о чём -то  кричал.

Сыпались звёзды,  как будто рукою Творца Их сотрясали с ветвей почерневшего неба.

Было Начало, а может преддверье Конца. Кислого вдоволь вина и чёрствого хлеба.

Были одеты в невинный цвет белых хламид. Что ж, лицемерье — удел и суть грешная наша.

Пенится огненным светом долгов и  обид.-

 

 

До кромки до самой заполнена Истины чаша. Нас,  перед Вечным оставят одних. Даже тень. Тело покинув, исчезнет за дальним порогом. И в этот, Судный,  безжалостной Истины день.

Будет ли с чем нам предстать перед Богом?

Очнуться и вернуться к реальности меня заставили громкие крики и листки, брошенные мне на столик. Ну, да, выборы в Мэрию выборы. Периодически , проводимый спектакль. Портреты кан­дидатов и лозунги пестрели на каждом углу. Крикливые зазывалы или как их там, нагло и бесце­ремонно орущие, хватающие за рукава. Я смял листки с портретами кандидатов и выбросил в ближайшую урну. Шум, поток, яркие краски улицы, пряные запахи специй и жаренного мяса­,  шуармы. Господи, да какое им дело до Художника? Какое им дело до того, что за гранью? А ведь возможно, шевельнулась мысль, они и правы. Жизнь коротка. Жизнь  прекрасна  и омерзительна.

Но также,  как  манит грех, также, а, может, ещё сильнее манит то, что мы привыкли именовать  жизнью.

Нет, не нужен художник Апокалипсиса, не нужна боль изъедающей душу  совести. Живые пьют воды Леты. Праздник души, праздник тела, праздник Бытия. Амен. Я, боковыми улочками, словно спасаясь бегством, покидал центр Дизенгофф, с его вечно праздничной толпой. Его негой, внешней беспечностью баловня  Леванта.

 

Глава 4.

Бредут по клочковатым, слегка подсвеченным, словно электрическим светом облакам, серые люди -тени. Туда, где на далёкой точке — горизонте угасающей свечой мерцает слабый отблеск Надежды. На переднем  плане отвернувшись,  прячет  в  тени  лицо  своё Некто. Кто ты? Вый­ди из тени и яви лик свой. Прекрасный,  а может сведённый яростью адского огня и готовым вы­плеснуться за рамки  полотна  пеплом.  Сон, обещающий  обернуться  явью. Подходя  к  своему  до­му, увидел  у калитки во дворик  дворника Лёшу,  курящего у тележки  с орудиями  его  труда.

— Привет, — он отбросил сигарету в свою тележку. — Можно, в твоём дворике я своё барахло ос­тавлю? Сегодня уже отработал, а тащить её в контору неохота, да и времени в обрез.

— О чём разговор? Мог меня не дожидаться. Когда нужно, ставь.

Квартирка, которую я снимал, находилась в глубине дворика, перегороженного невысокими забо­рами и, как бы отрезанная. этой калиткой от остальных жильцов. — Место удобное, — улыбнулся Лёша, — элегантный дворник, лет пятидесяти, со щёточкой  седеющих  усов  на  загоревшем лице.

— С улицы не видно. А я утром, тихонечко. Не потревожу. Через пару часов опять на работу, в охрану.  — Не выдохся?   — сочувственно  поинтересовался  я.

— Есть немного. Но ещё чуть-чуть и куплю профессиональную видеокамеру. Надежды юношу полнят. Буду снимать.

Лёша когда-то работал режиссёром-документалистом на Казахфильме и лелеял неугасающую мечту вернуться в профессию. — Буду, буду снимать. А дворник, так это тоже познание жизни. Ещё одна грань, верно? Зато у нас в стране самые образованные дворники, — он усмехнулся в усы.

— Впереди планеты всей. Ладно. Спасибо. Побегу я.

—  Как сказал кто– то, — «будет хорошо вчера». Абсурд. А у меня проблема одна. Человека найти  надо.

— Так это разве проблема? Зайди в отделение МВД и по компьютеру …

— Был уже.

— Что,  очень надо?

— Надо.

— Вот что, пошли. Времени у меня мало, но одна идея есть. Понимаешь, в моём доме старушка одна занятная живёт. Старая одесситка. Со странностями, конечно,  но тётка в ясном уме  в свои девяносто  с гаком.

— Да причём тут это?

— А притом, — уже на ходу говорил Лёша, — что она почти всю жизнь проработала  в отделе репатриации. И до сих пор у неё там много знакомых» Попрошу пробить твоего человека. У них ведь вся информация о прибывших имеется. Вот и знай, где найдёшь, где потеряешь, — думал я,  запрыгивая за Алексеем в автобус.

 

Глава 5.

 

Полученная информация была малоутешительной. Мацевич Игорь находится на лечении в клинике закрытого типа с диагнозом сугубо местного происхождения. Так называемый « Иерусалимский синдром». Я слышал и читал о нём. Это когда люди с повышенной эмоциональной чувствительностью, попадают под мощное влияние, ауры старого Иерусалима. Одни представляют себя Иисусами и девами Мариями. Другие-  Пилатами. Встречались и Мессии. Через этот город, видимо проходит та грань мистической ирреальности, которая крепко держит в своих руках души, чуждые прикосновению вечности, а чуткие и подавно. Порой,  подчиняя их себе, окуная в неосознанные глубины подсознания. Значит, и Художник не  смог избежать участи сей. Но как и почему его работы появились на рынке? В приёмном покое мне отказали в встрече с ним. Однако его лечащий врач согласился уделить мне немного времени. Как старому знакомому пациента.

Господи, что стало с тобой? Неужели твоя метка « глаз вселенной» втянула тебя в  бездну омута, сотворённого тобой и поглотившего тебя в себе. Сделав ещё одним, ждущим своей очереди к  источнику Забвения по имени Лета?

Разговор с врачом, элегантным, представительным, улыбчивым крупным мужчиной, ничего не прояснил. – Да, — говорил он. Что поделать? Натура чувствительная, художник. Пограничное состояние психики порой даёт неожиданный, так сказать , картины. Медицинские термины вам мало что скажут. Главное, что ему у нас хорошо, спокойно. Нет,  встреча в его нынешнем состоянии, исключена.Она может спровоцировать стресс и…Он, понимаете ли, считает себя Иеудой. Но кого только у нас нет. Художник должен знать библию. Мировое искусство во многом основано на библейских мифах. А там очень много эмоций. Слишком. Вот мозг и…так что, для блага  больного, встречи пока, я подчёркиваю, — пока,  невозможны.

В удручённом состоянии я покидал клинику. Вот и нашёл. А дальше то, что? Тупик. Из которого нет ни выхода, ни входа. И всё же, как тогда его работы оказались на рынке? Я с тоской, словно прощаясь, через крупную решётку- забор посмотрел в глубину территории и замер. В жёлтый, со следами рихтовки «жучок»- « Фольксваген»,  человек затаскивал какие- то  предметы, завёрнутые в обёрточный материал. Два…пять… Их конфигурация…постой, господи! Да это же продавец с « Арбата». Только ярко красная бейсболка с длинным козырьком на засаленных волосах не сразу позволила мне опознать его. К заинтересовавшему меня объекту подошёл некто, по всему санитар. Верзила метра под два, что-то оглядываясь передал Ривкину, так кажется ,звали продавца. Ривкин сел в машину и поехал в сторону ворот. Я прижался к киоску. Ворота открылись. « Жучок»» медленно пропыхтел мимо меня в нескольких метрах. И тут, то, что тревожило меня вспыхнуло с новой силой в своей очевидности. Картины. Конечно же,  картины загружал в машину Ривкин.

Нет, в полицию заявлять рано. Что же тогда делать?  Как его « расколоть», то есть вынудить признаться в том, что он вор, укравший более ценное, чем деньги- ИМЯ, лишивший ХУДОЖНИКА последнего права на своё Я.

Автобус неторопливо возвращал меня в Тель- Авив. Мелькали улочки и проспекты, лавки и небоскрёбы,  взметнувшиеся к облакам. И езде предвыборные плакаты кандидатов в муниципалитет. Плакаты…плакаты…Стоп! Выскочив на ближайшей остановке подошёл к одному из ярких плакатов кандидатов в городской совет «большого» Телль- Авива. На меня сверкая прекрасной работой дорогого дантиста смотрел портрет того, с кем и часа не прошло, как я расстался. Доктора из « психушки» .И, что? Что?! Я устало опустился на скамейку. – Вам, плохо?- услышал, как сквозь липкую вату, — воды попейте.

Девушка солдатка протягивала мне  бутылку воды, наполовину заполненную льдом.

Чтобы как- то привести мысли в норму и какую-то систему и заручиться поддержкой, решил встретится редактором газеты, где я иногда пытался освоить журналистику. Неплохим, тёртым жизнью мужиком. Но, вспоминая потом наш разговор, ощущение чего- то,  липко- фальшивого преследовало меня. Хотелось поскорее принять душ , хотя редактор был видимо по своему прав. – Ну и на кого ты замахнулся?- сокрушался он. Сенсация?! Господи, да какая сенсация без фактов?! Одни эмоции. Да меня же одними судебными издержками по миру пустят. Нет, к тому же я только редактор. А хозяева издания? Ты об этом подумал? К тому же фигурирует кандидат в городской совет. Значит чья- то креатура. Ты хоть это понимаешь? Предположительная,   подчёркиваю, жертва в психушке. Ты хочешь, чтобы и меня туда отправили? Без фактов, железных, всё это-блеф! Воздух. Демократия и свобода слова, это прекрасно…замечательно…, но кормит рынок, а не суды. Поверь старому газетному волку, затравят за дискредитацию кандидата. Вот у нас вакансия намечается, в штат перейдёшь, а после выборов, фактики появятся и…

Почва уплывала из- под ног. Я ведь на него так надеялся. Да, нет, не в сенсации дело. Теперь меня уже волновала только судьба Художника. А, может быть, просто ослиное упрямство дилетанта. Кто знает? А авантюрная идея уже затягивала удавку на шее благоразумия. Для воплощения замысла мне был необходим режиссёр Лёша со своей камерой и саксофонист Славик Йоффе, прокуренный  марихуаной маэстро улиц, кое- что,  задолжавший мне. Да и авантюрная жилка Славки , я надеялся, послужит моей цели.

 

Глава6.

 

Не стану описывать всей совершённой нами авантюры, скорее, даже провокации. Но цель, как известно… всё таки,  была благой. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Описание наших действий заняло бы не меньше места, чем вся эта повесть. Скажу лишь то, что Ривкин действительно «купился» на предложенную  по дешёвке Славкой « наркоту». А весь процесс заснял и озвучил не потерявший профессиональных навыков, Лёша. Нажать на продавца картин оказалось не очень сложно. После просмотра нашего шедевра Ривкин, как- то,  сразу обмяк и поплыл и в обмен на кассету и наше клятвенное обещание о нём забыть, если он исчезнет из города, сообщил следующее:=  Да, картины не его. Жадность сгубила. А началось с того, что и он проходил курс лечения в той же клинике. Затем халтурил на рынке, пока однажды не столкнулся с Ави, санитаром из клиники, где лежал. Он к делу и пристроил. За дозу. У него прямой контакт с врачом, а у того связи….многое может. Мне Шмулик, это тот, что мне картины передаёт, как- то ляпнул, что у врача этого, кто-то из правящей партии на крючке. Не знаю уж в чём там дело, но, видать так и есть. А врач этот такие гешефты крутит…А картинки эти так, мелочь. Всё пригодится. Эх, по дурости я влетел. Говорил же Ави, чтобы не на рынке, а в отелях иностранцам предлагал. Купили, значит, и укатили к себе. Лень по жаре мотаться было, вот на рынке и тормознулся. Но, чего уж теперь… А художник ваш, точно шибанутый. Доктор ему целую палату под мастерскую отдал. Красками снабжает. Я как- то к нему зашёл. Обычно я на улице жду, а тут Шмулик куда- то запропастился. Обычно он мне значит, эти картинки и выносит. Так вот, захожу, значит, а он, псих этот, в меня пальцем тычет и и бормочет, да страшно так, что, мол, Пётр, это ты предал его. По пьяне, как я понял, выболтал. Стукач, мол, поганый. И чтобы меня, его, Петра этого прикрыть, меня, то есть его, художника этого обвинили. А он, художник, значит из-за меня, Петьки этого, значит, в ненависти и презрении живёт. Ужас. Ну, думаю, как набросится сейчас…У них же, психов, силы немереные. Я честно, оробел, а он меня как подрамником по башке хряпнет… Хорошо хоть Шмулик подоспел. С тех пор я только во дворе жду. Пройти туда можно в обед. Охранник в час обедать идёт. Камеры должны включать, но обычно забывают. Там, где охранник. Там на заборе точно камер нет, только у входа в корпус. А ваш,  часто в садике сидит, ему это, вдохновение нужно. Так Ави сказал. Всё. Ну, что, тему закрыли, а? Кассетку мне дай. Я её сам сничтожу. Оно надёжней будет. И это…дозу то, верните. — Нагло и в то же время заискивающе Ривкин обратился именно к Славке. –Не садисты, оставь, быстрее « копыта откинешь».  Ривкин остался при своём, а мы поспешно покидали грязное логово, пропахшее застоявшейся вонью старья

и кошачьей мочи, недалеко от старой автобусной станции.

Глава 7.

 

 

Я решился обратиться в полицию. Дежурный с сожалением, отложив в сторону недоеденную питу с фалафелем, вытерев неторопливо жирные пальцы и губы, сонно уставился на меня.  – Ну,- наконец изрёк он. Я, как мог обрисовал ситуацию. Страж порядка что- то  записал и взял мои данные. – Передам по инстанции .Если надо, вызовем. Всё. Обернувшись на выходе, я увидел, как он нетерпеливо впивается зубами в недоеденную питу.

-Димка! , -кричал я в трубку Фиалкину. Я смог. Почти знаю. Да, про Мацеевича. Как , при чём тут Мацеевич? Это не телефонный разговор, но одно скажу, он в психушке. Ему помочь надо, вытащить оттуда.

-К чему вся эта суета, старик? ,-лениво вещал Фиалкин.- Он уже всё равно выдохся, понимаешь. Зачем ворошить? Пусть  отдыхает. Узнали и ладно. Сходим,  навестим. А у меня выставка на носу. Приходи, кстати. А-ля, фуршет и всё такое. А затем Лондон, Гамбург. Надо всё упаковать, проследить. Сам понимаешь. Ты уж извини, чувак  —  цейтнот. Вернусь, точно навестим. А на выставку забеги, ты знаешь,  кто там будет…Я закрыл трубку. Придётся действовать самому. В этой суете,  я и забыл о том, кто мне может оказаться полезным, хотя бы в роли информатора, Фимка! Конечно же. Ведь в этой больничке он ишачил, да и мне пришлось пару раз побывать в этой «обители скорби «. Слава Богу,  не как пациенту, а ведь не

далеко были мы с Фимкой от этого, ой, недалеко. Никак не закончится для меня  фимкин « психо- блюз». Но другого психиатра я , слава богу не знал и потому без раздумий набрал его номер.

 

Глава8.

 

 

-Ты?!, —  Фимка явно обрадовался.- Куда пропал? Заехал бы. Я то, уже обжился в этом раю. Работы хватает, но и отдых, брат….Всеми благами курорта обеспечен. Что? Когда? В субботу утром. Здорово. У меня в номере остановишься. Я тебя на все процедуры проведу. Нервишки успокоишь. В « SPA», на мёртвой водичке поваляешься. Прямо из Мёртвого моря подведена. И   вообще…

-Погоди, балаболка,-  прервал я приятеля. У меня дело к тебе есть.

— Ну, так прикатывай и обмозгуем. Д и это…

-Понял. Твои вкусы не забыл, прихвачу. После завтра, жди. Господи, я устало плёлся домой, как же я чертовски устал.

Место, где после нашей истории с неудавшимся фимкиным « проектом» , он обосновался, можно долго и красочно описывать, но лучше меня это сделает красочный путеводитель по окрестностям «  Мёртвого моря». Там описано всё; и само мое, зажатое жёлто- красными горами, кумранские пещеры, недалеко городок Иерихон, да, тот самый. Из далёких преданий. И в живописных оазисах-  кибуцы в окружении пальм и апельсиновых плантаций . И заповедник Эйн Геди, и… в прочем путеводитель расскажет лучше меня. А я вернусь к Фиме. Отдохнув с дороги  и вкусив прелести курортной жизни, ополовинив бутылку « Абсолюта», мы устроились в шезлонгах на маленькой террасе  бетонного домика, которую мой друг гордо именовал- бунгало. И я во всех подробностях описал ему свои злоключения последних дней.

-Ну,- он затянулся неизменной вонючей сигарой, -я думал, что с той историей покончено, а оно вот как обернулось. Как ты говоришь фамилия того дельца, что вы в оборот взяли? Нет, не слышал. А выглядит как? Постой, постой, у него ещё развалюха жёлтая, Вертелся такой. Я то к нему не приглядывался, он к Ави, кажется, приходил. Я их как- то у ворот видел. Я чего запомнил то, у нас, понимаешь , только персонал во внутрь заезжает, а этот на своей колымаге вкатил, я тогда и запомнил, его новый охранник не пускал, так Ави сам к воротам вышел. Я значения не придал, но вот запомнилось. Вот что я думаю, если главный в этом замешан, то дело глухое. У него подвязки везде. Мацевич, говоришь?  Я и не знал, что вы знакомы. Помнишь, я тебя в « галерею» водил? Так там и этого Мацеевича работа висела. Сам отбирал. Постой! ,- Фимка  привстал с лежака,- что же это выходит? Ах, ты, козлина!  Он  же, -Фимка  даже забыл о сигаре ,-мою « галерею» распродавал. Ох, подлюга.

-Остынь, Фимыч. Поезд ушёл. Теперь о Мацевече думать надо.

— Ушло то, ушло. Но не перегорело. Он хотел обо что-то шарахнуть своим кулачищем, но вовремя остановил его в воздухе и медленно опустил в карман пляжного халата. – Козлы, — уже почти спокойно, процедил он. Да и я тоже. Я в недоумении взирал на приятеля. – Это же я, идиот, с ним своей идеей поделился.

–Зачем?

-Зачем, зачем. Я тогда ещё только мысль обкатывал. До тебя ещё. Я ведь кто тогда был? Врач без году неделя, а он авторитет. К нему такие шишки иногда заезжали…Я их раньше только по телевизору видел. На поддержку надеялся. Для поддержки своей идеи. Знаю…сам знаю, да и выпивши тогда был. Плеснув рюмку он судорожно выпил, затягиваясь  вонючим дымом. Он меня поддержать обещал. Разрешение на выставку пробил. Из других больничек на просмотр приглашал. А вон оно что, значит. Ширму из меня, подлец, сделал. И ведь не прихватишь его, с такими связями…С чем? Сами виноватыми окажемся. Что предлагаешь?

-Я надеялся, что ты мне что- то предложишь.

-А что я? Разве что морду в тихоря набить. Вот же паскудство. Только из одного « г» выскочили…

Я тебя не привлекаю, Фимыч.

-Да, не о том я. Я готов реально вписаться, но не с ветряными же мельницами бодаться. Мой совет, старичок, пошли их всех…

-И Мацевича?

-Если тебе так неймётся, скажу одно. Ты не волну гони, а встретится с ним попытайся. Может всё по другому выглядит, не по твоей версии. Поговори.  Может и дела то, никакого нет. Лучше в полдень. Когда пациенты в садике отдыхают. Твой художник , наверняка там будет. Я тебе могу куртку дать с эмблемой больнички. Ну, как?

— Спасибо. Подумаю. Пора в дорожку. Спасибо тебе.

—Не обижайся, старик, — Фимка заискивающе смотрел мне в глаза.

— Ну, что ты. Спасибо тебе. Благослови хоть, на сие безнадёжное дело.

—Благословляю, —  Фимка дурашливо опустил персты на мою забублённую головушку.

 

Глава 9.

 

 

Подождав, пока охранник удалился, я быстро прошмыгнул на территорию через небольшой лаз в  заборе, кое-как стянутый проволокой, разошедшейся без особых усилий. Свернув на дорожку, противоположную входу в корпус, углубился во внутрь, скрываемый разросшимися деревьями и кустами. В этот обеденный  сонно- ленный час  народу было немного,  и на одной из скамеек я увидел Его. Он мало изменился за эти годы, лишь более аскетично выглядело лицо и обильно серебрились, давно не стриженные,  пряди волос. Он сидел, прикрыв глаза, обращённые к небу. Но, что я скажу ему? Да и захочет ли он говорить со мной? Я осторожно присел рядом и судорожно размышлял о том, с чего начать не лёгкий по всему разговор. Художник открыл глаза.

-Я знаю ваше лицо,- произнёс он.

-Вы помните меня? Я…

-Не помню, но знаю. Давно…Мы не встречались в Вифлиеме? Я понял, что Художник не узнаёт меня. А он продолжал;- Вифлиемская звезда…Да что они знают о звёздах? Они вообще ничего не знают. Он положил

костистую ладонь мне на колено, а ведь там, за звёздами, тайна. Путь в вечность. Но его, — он сокрушённо вздохнул,- не видят. А ведь чего проще? Нужно всего лишь поднять голову и посмотреть. А они не видят. Наверное, просто не хотят.

-Господи,- думал я. –Ну, зачем я пришёл сюда? Зачем шёл, одержимый идеей вывести его из зазеркалья?  А художник продолжал;- слепцы. А  Пилат,- вдруг изрёк он,- дурак. Напыщенный ублюдок, съедаемый гордыней.  Но я сокрушу его. Он прикидывается врачом, но я распознал его .Да, да.

По дорожке прошла женщина,  искоса окинув нас взглядом. Мацеевич быстро, явно возбуждаясь,  заговорил.- ОН заказал мне портрет. И я напишу его. Напишу. Я вложу в него душу. О, да. Это будет портрет дьявола за тонкой оболочкой респектабельности. Я возьму его энергию, опустошу и целиком перемещу на полотно. Да,  я дам жизнь портрету, но вычерпаю её у дьявола. Лишу его силы. Мацеевич неприятно захихикал.- Я , Иегуда, отомщу за всё, что свалили на меня века презрения и позора. На фоне заката. Последние мгновения его перед погружением во тьму. Во мрак. Мацеевич встал, продолжая бормотать.- Сила ухода. Концентрация последнего ухода солнца. Больше не обращая на меня внимания, он торопливо направился в глубь аллеи по неубранным пожелтевшим листьям, будто плывя по ним, едва касаясь их подошвами своих разбитых сандалий. Я с минуту ещё смотрел в  пустоту,  и мне казалось, что слабо очерченные контуры Художника зависли, не спешат раствориться, уйти. Затем, будто стряхивая с себя наваждение, неосознанно выудил из пачки сигарету. Огонь спички обжог пальцы. Я уже направлялся к выходу, когда из- за разросшегося дерева выбежал охранник в сопровождении двух полицейских. – Вот он,- запыхавшись орал охранник,- это частный объект. Я его не пустил, так он сам. Он…. Полицейские,  не обращая на него внимания, подошли ко мне.

— Документы,- угрюмо выдавил смуглый худощавый офицер. Другой, большой и рыхлый, держал ладонь на рукоятке пистолета. Я протянул ему удостоверение личности и корреспондентскую карточку. Волнения не было. Максимум, что меня мог ожидать- штраф за незаконное проникновение на частную территорию. Худощавый,  вложил мои документы в карман. – Пошли. И, хотя я не сопротивлялся, « рыхлый» подхватил меня под руку и повёл к выходу.  Туда, где подмигивал красно- синими огоньками белый полицейский « форд». « Рыхлый» с силой затолкнул меня в чрево машины. Больно ударившись челюстью о подголовник переднего сидения, хотел уже возмутиться, но смуглый протягивал мне документы.- Пока можешь идти. Но если ещё раз здесь встретим… « Рыхлый» освободил выход. Уже захлопывая дверцу машины услышал;- Понаехали. Мафионеры. Я резко обернулся, но полицейские с невозмутимым видом выпускали сигаретный дым в открытые окна.

 

Что же это?,- думал я. Почему? Наверное, если очень хотеть, можно добиться справедливости. И рычаги отыщутся. Но нужно ли ему это? А мне? К чему? Художник ушёл в иную реальность. Так стоит ли его тревожить?  Стоит ли ввергать в хаос реалий? Дать повод , копаться в его душе? Пусть будет всё, как есть и, как будет. Хотя,  увы, как до встречи с  Художником, уже не будет никогда. Вечерело. Прохлада забиралась под лёгкую куртку и, казалось, шарила своими холодными пальцами,  где то у сердца. Кричали чайки, играла музыка в кафе и прибрежных ресторанчиках, шумели разлапистые пальмы, и огоньки рекламы манили в иллюзорный уют. Я обошёл костёл, прошёл под сводчатыми арками древнего Яффо. По крутой лестнице спустился в пропахший йодом  и рыбой порт.

Тёмными глыбами возвышались баркасы и рыбачьи лодки. Петляя в этом лабиринте, всё же вышел к пирсу. Чуть в стороне разгружали улов , а недалёкий ресторанчик источал запах специй и даров моря по тягучую мелодию восточной музыки. Отцепив швартовый канат и, хоть это и криминал,  взял брошенные  вёсла и тихо вывел лодку из бухты на простор почерневшего моря. Туда, где угадывалась точка горизонта « глаз вселенной», как сказал ХУДОЖНИК. Отрываясь всё дальше от берега, от той пуповины, которая связывает, свербит и ноет ,не  давая напиться забвения из вод Леты. Так и буду грести, пока хватит сил. А потом…Имею ли я, пылинка, право, прерывать ход времени?  Ведь возможно, ещё не мой черёд? Не мой « Судный День». Но что будет потом, думать не хотелось. По крайней мере, сейчас.

(Visited 1 times, 1 visits today)
2

Автор публикации

не в сети 3 дня

YURA27359

5 882
автор
59 лет
День рождения: 27 Марта 1959
flagИзраиль. Город: Ариэль
Комментарии: 1025Публикации: 432Регистрация: 28-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный комментатор
  • Активный автор
  • Почётный Литературовец

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *