Двадцать лет спустя

Публикация в книге: \"И в шутку, и всерьёз\" (СБОРНИК РАССКАЗОВ)

Категории книги: рассказы (мемуары)

4

                                                                                                  «Где же мальчик, тот глазастый

                                                                                                    Где ты – отзовись.

                                                                                                    Ну, скажи мне тихо: Здравствуй!

                                                                                                     Я ведь шёл к тебе всю жизнь».

  (А.Дидуров)

                                                                                                                                                                                                                                                                               

Посвящаю моему мужу

Когда сходишь с поезда на маленьком полустанке в детство, – будто совершаешь некий прыжок в воду, – настолько замирает дух и откуда-то из глубин засоренной хламом памяти возвращается что-то забытое чистое – цвета, запахи, звуки и лица, которые непременно были молодыми во времена кисельные, тогда еще деревья казались высоченными до самого неба. 

Генка спрыгнул с подножки тамбура вагона на влажный сморщенный гравий узкой полоски платформы. От чего же влажный? Возможно, от слёз радости при встрече того, кого знали в детстве или от той печали, что знакомый много лет уже не Генка в шортах и ситцевой рубашке, недостающий до седла на стареньком тяжёлом велосипеде «Украина», а солидный мужчина с брюшком и лысиной, которого давно уже все зовут Геннадием Ивановичем? Не знаю. Но факт такой отмечен был нынешним летом – Геннадий Иванович Петраковский сошел с поезда «Харьков – Полтава» в ночь на одинокую платформу и со щемящим чувством отметил, что на железной стеле ещё сохранилась надпись из потрёпанной местами ржавой рабицы: Искровка. Мало кто из жителей теперь уже мог объяснить, откуда произошло название. Стариков тех почти не осталось, а интересы же молодёжи не склонны углубляться в историю. Но Геннадий слышал, будто бы жил в этих краях помещик по прозванию Искра, а почему Искра, он не знал, а помнить не мог, до революции дело было.  

 Исчезает грохот состава и стук колёс, вдали бледнеет красная точка поезда, который жадно поглощается ненасытной ночью и внезапно наступает мёртвая тишина. Не звенящая, как бывает при высоком давлении, а именно мёртвая. Ночь тоже задерживает дыхание, поражённая прибытием гостя, которого уже никто не ждал. Странное ощущение тоски и одинокости во всём мире охватило Геннадия Ивановича до дрожи в коленках. Природа замерла и не смела пошевелиться. Ей важно было знать – чужак ли это или она к великому счастью ошибается. Лишь до чуткого уха приезжего долетел то ли болезненный тихий стон, то ли детский кашляющий смех. «Возможно, в посадке живут странные птицы с человечьими голосами. Чего только в природе не случается», – усмехнулся про себя путник.    

Но как только он сделал первый шаг по гаревой дорожке, ночь вновь ожила: заухали филины, ветерок сбросил с листьев осин звонкие капли вечернего дождя, что-то юркое зашуршало и зашептало в траве. Природа узнала и выдохнула: «Свой». Когда Луна пролила сентиментальную серебристую слезу на рельсы, освещая путь, гость с охватившим его волнением, осторожно перешел по дощатой платформе, очутившись у здания вокзала, в котором, собственно был только зал ожидания с кассой. Над входом горбился бессменный фонарный столб и единственным потускневшим глазом клонился вниз. Геннадий подумал: «А ведь под ним и мой отец, будучи студентом, встречал и целовал кого-то и другие кого-то ждали и провожали, они приезжали и уезжали, они менялись, а столб стоял, и глаз продолжал светить им».

Фонарь расстраивался, когда люди покидали его и расставались, он так сильно хотел не только светить, но и согревать одиноких в дорогу, что всеми силами тянулся вниз, пока со временем не согнулся и не постарел. Глянь – а никого уж и не осталось. Редкий гость, какой-нибудь случайный прохожий забредет спросить папирос у сторожа или собака забежит погреться и всё – деревня медленно умирала и поезда всё реже и реже почитали её вниманием. 

Внимание Геннадия отвлёк неизвестно откуда взявшийся детский мяч, который медленно перекатывался с одной обочины дороги на другую и когда мужчина прошел мимо него, мячик игриво обогнал его и медленно покатился вперёд. Сославшись на переизбыток кислорода, Геннадий тихо усмехнулся и заслышав тихий смех по другую сторону платформы в густой лесной посадке, он ударил по мячу в сторону леса и тот описал дугу и скрылся в деревьях. Довольный еще сносной физической формой, Геннадий потянулся, подпрыгнул и побрел со станции в деревню, опьянённый знакомым воздухом, осторожно сходя со ступенек, осторожно пригибаясь под ветками вишневых деревьев и осторожно ступая, чтобы не разбудить дворовых собак. Кстати, на деревенских калитках, в отличие от городского частного сектора, Геннадий нигде не видел надписи: «Во дворе злая собака!» И всё же он шел осторожно. В детство вообще надо возвращаться с великой осторожностью. Он возвращался со смешанным чувством и страха и радости, вспоминая звонкие солнечные годы, но и вечную печаль, поселившуюся в сердце тоже в детстве. Геннадий был уже в ста метрах от вокзала, когда в посадке прекратился всякий детский смех, но вылетел оттуда мячик и, приземлившись под фонарным столбом, покрутился, словно искал кого-то, а потом сжался и распался в луже крови.  

Когда идёшь ночью с вокзала и видишь решётчатые тени, брошенные на кусты крыжовника, подёрнутые ажурной вязью, это значит, свет пробивается через галерею, освещая контуры кудрявой ивы за двором у лавочки, и оставляя изящные миниатюрные фигуры. Очень красивые и тихие ночи в полтавских деревнях. Гоголь был прав. К тому же только теперь Геннадий подумал о том, что за все годы его ночных путешествий в деревню, он не встретил ни одного хулигана.   

Геннадий очень любил приезжать в село ночью, являться сюрпризом, не через улицу, а огородами, спотыкаясь на узкой тропинке или проваливаясь в мягкую плоть стерни, пройти сквозь плотный строй кукурузы, выйти на задний двор и постучаться в окошко. Как только с обратной стороны появлялся взлохмаченный облик дедушки, мягко освещённый пламенем свечи, сразу наступало узнавание, суета, свет и собака, такая же лохматая, как и хозяин, по кличке Нахал, гремела цепью и, гаркнув для проформы пару раз, выказывала дорогому гостю должное дружеское расположение.

Если же Геннадий шел со станции утром, он тут же попадал в кипучую струю жизни. Прежде всего, не лишним будет отметить, что в деревне очень хорошо работает служба информации. Тебе стоит пройти лишь одну улицу от вокзала до магазина, и уже на следующем повороте о тебе рассуждают и знают – кто ты, чей сын или дочь и к кому приехал. Они провожают тебя взглядом со двора или с лавочек, не стесняясь долго и пристально смотреть вслед. Особо общительные ещё и отзываются: «Як там батько?» Обязательно следует ответить. Неприветливых село не принимает. Не хочешь здороваться, просто кивни, – не убудет, – иначе тебя же будет преследовать ощущение, что делаешь что-то не так.

Первое знакомство Геннадия с деревней, где жили его дедушка, бабушка и тётка – родные по отцу, очень уж раннее. Себя он помнил лет с пяти, но ему рассказывали, что деревня знает его ещё годовалым. Сначала родители привозили его на три летних месяца с целью подкормиться, а позже, – чтобы помогать дедушке с бабушкой. 

Пока Геннадий шёл, начинало светать. Вот и трасса – асфальт еще кое-где лежал рваными островками и солидный мужчина с сумкой наперевес, прыгая по ним, даже развеселился. Совсем скоро асфальт кончился и вот она – деревня. Геннадий сразу попал в так называемый местными жителями центр. Ничего с тех пор не изменилось. Слева сельсовет, почта и парикмахерская. Мозг Геннадия вспышками выдавал не картины, но эмоции, угасшие когда-то и вот вновь вернувшиеся из глубин и удивившиеся – куда они попали и зачем их разбудили. Он помнил, как в 1978-ом, перед первым в своей жизни школьным сентябрём по указанию мамы, которая ждала сына в Москве, отец повёл его в парикмахерскую подстричь к школе. И там подстригли. Наголо. Когда счастливый ребёнок предстал пред очи мамы, она чуть не убила отца. А Генка ничего, стоял лысенький на линейке с букетом красных и белых гладиолусов и книжкой про Ленина в одной руке, а в другой держа длинные пальцы десятиклассницы, гладкие ножки которой привлекали его и он откровенно пялился не на толстую директрису, а на нежный белый нейлон, скрывающий нечто сочное, ароматное и пока ещё запретное. Геннадий улыбнулся при воспоминании. Он даже подумал, что вот как ввела его девушка в здание школы в первый раз в первый класс, так все десять лет ни он девушкам, ни они ему покоя не давали. 

 В глубине за сельсоветом стоял центральный магазин, в котором, как и в каждом деревенском сельпо, продавалось всё – от носков до пирожных, от книг до надувных лодок. А вот снаружи за тыном перед школьным стадионом стоял памятник Неизвестному солдату, – однотипный, штампованный, – но рядом раскидисто дремал дуб, посаженный лично Петром Великим, который отдыхал в селе во время поездки в Полтаву на деловую встречу со шведским королём.  

 Возвращаясь из центра налево  в сельские улочки по испещренной иссохшими паутинными морщинами грунтовке, можно видеть бывшее колхозное поле. Сейчас оно усеяно зеленой гречихой. Один переулок и улица, другой переулок и улица и вот наконец улица Парижской Коммуны. Никто в деревне не обращал внимания на названия, которые и вправду были красивыми: Десятисаженная, Абразумовская, Моцарта, Вишнёвая и улица Парижской Коммуны. Ориентировались больше по знаковым местам: у конюшни, за ларьком, возле дома учительки или напротив той ямы, где на Покрова кузнец Паламарчук свалился да ногу сломал.

«Да. Какое красивое название улицы» – думал Геннадий, – как впрочем, и все названия деревенских улиц и проулков». Но её состояние ужасало зарослями и пустотой.  Он шел по улице, некогда живой и цветущей, которая уклоном спускалась к кладбищу, шел и мрачно отмечал: «Вот здесь стоял дом, и здесь. А здесь жила девочка Света, а здесь всегда заводили проигрыватель с песнями Пугачёвой, а здесь когда-то жил то ли бывший полицай, то ли сын его». Были, жили, всё было и заросло. Но ведь было. Точно было! Каждое утро просыпаешься на высокой пружинистой железной кровати от радиопозывных: «Говорить Полтава. Доброго ранку!» Уже вовсю разливается по комнате радостное солнце, в галерею обязательно забежали куры и тётка с ними воюет, а колхозный комбайн ездит по дворам, раскрывшим ворота в огороды на пшеничные поля, и приглашает прокатиться по хлебному золотому ковру, колышущемуся волнами и пахучему богатым жирным чернозёмом, который еще немцы вывозили с Украины вагонами. Улица гудела в такие дни, суетливо перекрикиваясь, поругиваясь, гремя колодезными цепями и отгоняя от домашней птицы появившегося в небе коршуна.

Жизнь начиналась с запахов, ворвавшихся с летней кухни через галерею в дом. То пахли блины, вернее, так Генка их называл с детства, не зная еще слова оладьи, – большие, толстые, дрожжевые, с золотисто-коричневой корочкой и Генка бежал смотреть, как тёмные мясистые пальцы бабушки подхватывают черпаком тестовую смесь и густым пластом она распускается в масле, потом еще подравнивается пальцами и всё это шкварчит,  плавится и запахи, исходящие от сквородки, смешиваются с еще более чарующими ароматами пылающих дров – толстых сухих стеблей срезанной кукурузы.  Генка обожал блины и ненавидел молоко. Даже не само молоко, а когда только бабушка подоила корову, приходил толстячок Димка, которого тоже отправляли на всё лето к бабушке из Москвы, и который становился его злым тираном. Дедушка тут же наливал им обоим по чашке молока, ставил тарелку с горой блинов и командовал: «На старт!» И дети наперегонки должны были «через не хочу» и тошноту опустошить всё жидкое и твёрдое. Димка всегда хотел, и его никогда не тошнило. Надо ли говорить, кто побеждал между жрущим толстым варваром и интеллигентным дистрофиком с птичьим желудком? Генка ненавидел утренние визиты друга, а тот как специально шёл на запахи. Нет уже ни тех блинов и никогда не будет, ни бабушки, ни того молока, которое бы он с удовольствием сейчас выпил.        

Вот и его дом, его двор и тётка. Приехал дорогой усатый племянник. После радостных объятий Геннадий вдруг спросил: «А Лёха приехал?» и вздрогнул. «Господи, о чем это я?» Откуда-то щемящим зудом вернулась та память, которая почти двадцать лет дремала, но она почувствовала, что попала в своё забытое пространство – будто её разлучили с матерью, и вспомнила о Лёхе. Это был друг Генки, сосед, который тоже приезжал к бабушке на лето из Харькова и всегда, когда кто-нибудь из них появлялся первым, тут же прибегал и справлялся: «А когда приедет Генка? А Лёха ещё не приехал?» Всегда, не успев войти во двор, обменивались новостями. Деревенские всегда рассказывали о том, кто умер и кто женился. Это традиция, наверное. Дедушка еще обязательно спросит: «Ну что там слышно, войны не будет»? Он всегда полагал, что именно в городе сначала будет слышно о войне.

Очнувшись от прошлого, Геннадий обнаружил, что настало утро. Он вывел из сарая запылённый, скрипучий велосипед и, потрудившись над его внешним видом, легко перебросив ногу, выехал со двора. Непередаваемое ощущение – он снова тот Генка. Ему было сейчас всё равно, куда ехать и на чём, он бы даже не заметил, если бы тарахтел на одном ободе и без спиц, – тот, кто не испытал чувство возвращения в детство с высоты лет, – тот не поймёт. Двадцать лет сиденье не знало его пятой точки. Возможно, за эти годы оно познало много других, но Генке показалось, что ему оно обрадовалось больше. И он помчал.

Рубаха развевалась парусом, в руках дрожал руль, Генка добрался на гору в начало улицы и обратно, как в детстве, разорвав плотную открытку пополам, прищепками пристегнув её кусочки к колёсным вилкам, разогнался вниз. Картонки, под ударами спиц трещали, напоминая работу мотора, а Генка летел с горы, и в ушах пело из далеких семидесятых «Я так хочу, чтобы лето не кончалось. Чтоб оно за мною мчалось!», а он нёсся сквозь стаю склочных гусей, и хотелось ему показать, что он и без рук может, как раньше, но решил не испытывать судьбу. Из нескольких уцелевших домов выглянули какие-то люди, Генка уже не знал их, но они вяло посмотрели и продолжили заниматься хозяйством. А он разом влился в атмосферу крестьянского быта, он быстро стал своим, мало кто узнал бы сейчас в раскрасневшемся лице в брыле и с закатанными брюками уважаемого городского чиновника. 

И дома и в деревне он чувствовал себя прекрасно. Ему вспомнился его товарищ, с которым однажды он приехал сюда копать картошку. Интеллигентный толстенький еврейчик в очках, Сережа, ехал в деревню впервые и задавал Генке самые дикие вопросы. С одной стороны, Геннадию льстило такое внимание и он, пятнадцатилетний школьник чувствовал себя главным над тридцатилетним библиотекарем, но с другой, ему приходилось прилагать максимум усилий и затягивать потуже живот, чтобы не лопнуть от смеха, слыша: «А палатку с собой брать надо?» на что Генка деловито отвечал, что это село, там живут люди. Они живут не в чистом поле или в землянках. У них есть дома, сараи, коровники и сады.  

Когда же они с городским товарищем приехали в деревню в такую же ночь и Генка включил в галерее свет, чтобы осветить мозаичной вязью стол во дворе под вишнями и виноградом, Серёжа вдохнул свежего озона, послушал тишину лежащего за близким яром леса и впал в романтику. А потом за двором Генка научил его набирать воду из колодца, а сам с улыбкой вспоминал, сколько же дедовых медалей утопил там. Идиллию сельского пейзажа Серёжа мог наблюдать только на картинах Васнецова или Шишкина. Через его восторг – восторг горожанина сам Генка полюбил деревню ещё больше. Получается, что сберечь можно не только скрывая от других свою интимную связь с чем-то, а и разделяя её с другими, и эта связь будет только укрепляться.

Улица жила размеренной жизнью – трудились, гуляли, отдыхали, дрались, но не было суеты. Генка не помнил бегающих по селу людей. Зачем бежать, когда можно просто ходить. Ему вспомнилась бабушка, когда она впервые приехала погостить в Харьков. Внук наметил серьёзную экскурсионную программу по городу и был крайне разочарован, что бабушка начисто отвергла транспорт и везде они топали исключительно пешком. Потом Генка вспоминал и удивлялся, что за время пеших прогулок он свой город даже лучше узнал. Потому что они чаще останавливались. Бабушка всегда говорила: «Ходить и кушать надо не торопясь, а не набегами. Больше пользы для души и желудка». Да. В деревне никто никуда не спешил. И потому никто никуда не опаздывал.

Генка любил читать книги в детстве. И бывало, что если слышал из комнаты голос за двором: «А Гена выйдет?», он притворялся, что спит. Дедушка убеждался, что сон крепкий и гости уходили восвояси. А Генка, взволнованный захватывающим сюжетом из «Цусимы» или «Записок о Шерлоке Холмсе», продолжал чтение. Взрослого Геннадия всегда удивляло, почему это в «Тимуре и его команде» Мишка Квакин с дружками любит лазать по чужим фруктовым садам. Он не поверил автору, ведь сами они никогда этим не занимались в детстве Зачем? У них были свои сады, пышно раскрашенные в вишневые, сливовые и грушевые цвета, аппетитно и кокетливо свешивающие наливные гирлянды сочных плодов, которые тут же наказывались. Эх, Геннадий Иванович, вы всё забыли. Вон, например, обратите внимание.    

Что за дом такой? Не помнил он его совершенно. Яблони прямо манили бесстыдной спелостью. «Ну и что? Зачем мне они?» Но Генка сделал круг возле дома и вновь остановился у забора, за которым сад. «Какие яблоки висят. Да и пусть висят. Но висят же и никого при этом нет рядом. А что если….попробовать». И в этой пробе он словно запустил какой-то механизм западни: вдруг собака откуда-то взялась, хозяин из-под земли с берданкой вырос. Генка сорвался с дерева прямо в малинник. И почувствовал, как кто-то ещё прыгнул за ним в колючие кусты, подняв вверх пчелиный рой. 

«Может за моим телом ринулась в кусты и моя совесть? – спросил себя Геннадий. Он мгновенно вскочил и задал стрекача. Когда Генка остановился в конце улицы у самых ворот кладбища, отряхиваясь и успокаивая дыхание, он ощутил за спиной тепло. Рядом стоял и улыбался чернявый мальчик лет 10-12. Несмотря на страшную жару, парень был одет в брюки и рубашку с длинными рукавами, а шея была обвязана лёгким фланелевым платком.  

– Ты местный?

– Местный, дяденька.

– Я тоже когда-то был местным. Детство здесь прошло. Тебе не жарко?  

Мальчик не ответил, но внимательно пригляделся к Геннадию. Видно было, он что-то вспоминал, а Генка увидел в его зрачках не цвет, но бледный свет, исходящий оттуда. Возникало ощущение потусторонности. «Странный мальчик», – щурясь, решил он, но ощущение, что он где-то встречал этого мерзляка, поселилось в его мыслях.   

Они не сговариваясь, на велосипедах погнали в гору. Всю дорогу их соединяло молчание, которое вполне их устраивало, никакого дискомфорта не вызывая. Но вот взобравшись на самую гору, Генка развернулся, чтобы поставить велосипед на старт, как вдруг мальчик, тоже готовясь к гонке, весело предупредил:

– Будь осторожен, чтобы не попасть в ту колею.

Ладно, если бы он  только обратился к Геннадию на «ты». Но его поразило другое – парень явно  знал про колею. Про его колею. Генка о ней вспоминает всю жизнь. «Но малыша и в помине быть не могло, а может и родители его еще в школе учились». Генка приблизительно подсчитал, что скорей всего происшествие случилось летом 1979 года. Накануне прошел сильный летний ливень, дороги развезло под шинами грузовиков, которые оставили глубокие морщины вдоль всей улицы.

На следующий день всё высохло, и Генка как всегда участвовал в гонке. Собралась почти вся улица таких же малых пострелов на велосипедах разных марок, подключились даже несколько представителей с соседней улицы и самое страшное еще произошло – присутствовали дамы и на этот раз не в роли зрительниц, а активных участниц, оказывающих яростную психическую атаку, игриво подмигивая мальчикам и поддевая их саркастическими уколками.

Свисток, и лавина молодой удали с гиками и претензиями ринулась с горы. Генка оказался впереди и на бешеной скорости уже мчал мимо своего колодца, опасливо поглядывая на глубокую борозду от колеса ЗИЛа, просохшую и угрожающую крутизной. Он рисовал в фантазиях победу и видел, как им восторгается Светка, которая обещала что-то ему показать и при этом краснела. Генка прибавил скорости, резко рванул и цепь, не выдержав толчка, разлетелась в стороны. Лихач от неожиданности не удержал руль и ворвался в капкан смертельной колеи. За то время, пока гонщик проехать метров шесть, перед глазами пролетела короткая жизнь. Свалился он косо и успел увидеть, как брызнула кровь из носа, затошнило и оглушило вакуумом. Последнее, что он услышал, это крик Лёшки: «Ребя! У Геныча локоть срезало….».

Он долго лечился, а Светка приходила чаще всех и сидела в больнице даже до утра, всегда готовая сбегать за нужными лекарствами или принести еды. «Какое счастливое было время, — улыбнулся Геннадий, вспоминая первый поцелуй в губы в 9 лет от старшей на три года девочки. Привкус абрикоса и запах молока до сих пор он носит в себе, а её слегка испуганные глаза, что кто-то войдет, подняли тогда в нём волну хищнического желания обнять её, и она шлёпнула наглеца за это по губам. А потом опять поцеловала их. – И всё же, откуда этот пацанёнок знает о той истории?»   

Они съехали с горы весело, ветер бодрил, и вырывалось криком удивительное счастье. Генка первым доехал до финиша. Ему показалось, что парень специально дал фору и возможность Геннадию почувствовать себя победителем, как тогда – в детстве. Затем вдруг мальчонка сник и поправил на шее сползающий платок. «Странный малец, – еще раз отметил про себя Геннадий. – Но я где-то его видел. Немыслимо. Я ведь не был здесь столько лет. Чертовщина какая-то».

Дальше они просто вели рядом с собой велосипеды и не спеша шли по пыльной улице, пробираясь сквозь заросли лопухов. Генка вспоминал о местах, которые они проходили,  а мальчик слушал очень внимательно, будто и не здешний он житель вовсе. Когда же усатый дядька замолкал, мальчик странной теплой волной возбуждал Геннадия на новые воспоминания, словно хотел извлечь из тайников его памяти что-то определенно важное для себя. Генка всё говорил и говорил, смеялся и заставлял смеяться мальчика и вдруг начинал понимать, что парень словно хотел дать дядьке выговориться, от чего на душе становилось очень легко, а по щекам непроизвольно катились слёзы. Такое бывает с Геннадием, только когда он посещает церковные службы, в такие моменты его чувства не принадлежат ему и контролировать их невозможно. 

В начале следующей улицы стояли два дома, разделенные широкой тропой, ведущей в яр. Когда-то по ней гнали коров на пастбище, но теперь тропа заросла буреломом и бузиной. Но те два дома остались. Неизвестно, кто там сейчас живёт, а во времена Генки, в одном, где весь забор состоял из двух жердин перевязанных проволокой, жили Лехкобыты, потомственные сельчане. А в доме напротив обитало многочисленное семейство цыган. Ссорились оба дома ежедневно, – от души, по-соседски, до первой крови. Редкий день проходил без перебранки, а если и брезжило счастье покоя, так обязательно маленький подленький цыганёнок вывалит голову сквозь доски тына и состроит мерзейшую рожицу соседской куколке пяти лет. Та в ор, мамаша попросит криворожего ступать геть, за того вступится отец и началось: слово за слово, проклятье за проклятьем, начинали перебрасываться посудой, вещами, камнями. Если было особенно бодрое настроение, наносили личные визиты чтобы просто набить морду. В ленивые же дни никто не выходил со двора. Они ссорились через дорогу.  Генка с друзьями получали огромное удовольствие от зрелищ и сами иногда вставляли пару словечек да тикали на велосипедах за поворот. А вечерами один сосед непременно говорил: – Шоб тебе чорт узяв. А другой, запуская пятерню в шевелюру, не уступал: – Да ты сам хуже того чёрта. – А шо, куме, буде завтра дощ? – Хто зна. – А якщо не буде, сіно допоможеш скосити? – Конечно, помогу.

И помогали. Вот так. Добрая им память.   

Еще вон та развалюха под прогнившим рубероидом. Там жила семья Сыпко. С ними почти никто не общался в селе, не приходил в гости и со двора никогда не слышали детского смеха. Говорили, что или они немцам служили или немцы жили у них. Ну, здоровались с ними всё равно. Нет в деревне такого, что показывают в утрированном кино: этих амбициозных, принципиальных, непримиримых, мстительных. Чушь. В деревне стараются сохранять добрососедские отношения. По крайней мере, в Генкиной.  

О, а вот тот дом Генка хорошо помнил. Там жил Иван Романович с красивой женой и двумя красивыми дочками, Людой и Светой. Генка помнил даже их корову, коричневую, с такой же полосой вдоль лба до кончика носа и потрясающей формы рога. Они напоминали вертикально поставленный руль велосипеда. Сам Иван Романыч был похож то ли на цыгана, то ли на казака. Всегда из-под кепки клок завитых смоляных волос, а-ля Гришка Мелехов. Но характером, манерами прямо как дед Щукарь из «Поднятой целины». Маленький, юркий, шкодливый кот. Всегда навеселе, мог ущипнуть бабу за филейное место и пошутить. Но на него никто не обижался. Только замахивались для формы, но понимали, что Иван беззлобный, весёлый и очень добродушный человек. Хохмач. Рассказывает что-то – рты открывали все – от малышей до стариков. Дети не могли спокойно воспринимать содержание и падали от хохота от самой манеры Романыча повествовать. Делал он это в лицах, с огоньком в глазах и под хорошим газом. На эстраде он был бы знаменитым юмористом. Генка уже не помнил его реприз, всё рождалось спонтанно, под настроение и ситуацию, но было всегда смешно.

Он увлекал, шутил, а глаза грустные. Был бы Генка повзрослее да помудрее тогда, спросил бы:

– Вы уникум. Зачем губите свой талант здесь?

И Иван Романыч бы тогда изменился в глазах, побледнел и налил бы парню стопку, а то и стакан горилки и открыл бы душу. Генка только теперь догадывался, что тот хотел бы раскрыть душу, да некому было. Боялся, что смеяться начнут. И всё из-за его природной манеры выражаться не так как все, а с лёгкой иронией. Но ведь даже у самого весёлого внутри бьётся боль, пока не убьётся вместе с сердцем. Иван Романыч умер на поминках своей матери. Выпил, говорят за столом во дворе, солнце припекло, а сердце и не выдержало. Вот так. Земля ему пухом. 

Но была еще одна семья. Их считали странными и слегка чудаковатыми. Они прожили в селе лет пятьдесят вместе, с тех пор, как молодыми по распределению попали в деревню – он учителем химии в школу, а она – детским врачом. Но за глаза их до конца жизни называли городскими. Они были добродушны, приветливы и гостеприимны. Рита Васильевна и Владимир Евгеньевич ходили вместе всегда и везде. Если супруга задерживалась на работе, он выходил ей навстречу и встречал. Если его долго не было с рыбалки, она не находила себе места и всё просила проходивших в сторону ставка просить Владимира Евгеньевича пожаловать домой. Выражались они грамотно, по-русски, так и не обучившись традиционному полтавскому суржику, но это никого не смущало, все друг друга понимали и не презирали чужой речи.  

Бывали ссоры и в этой семье весьма жестокие. Они не позволяли себе ругаться во дворе, бой посуды происходил в самом доме. Летели чашки, стаканы, проносились по воздуху проклятья и снова летел об стену фарфор и Богемское. Как-то в особом азарте они раскрошили весь сервиз «Мадонна». Такие скандалы происходили поздно вечером и казалось, что ночью от накала страстей просто улетит крыша или взорвутся стены. Однако утром, чисто выбритый Владимир Евгеньевич, облаченный в свежевыглаженную супругой сорочку, целовал Риту Васильевну у ворот и она, смахнув все разбитые черепки в его дипломат вместе с «тормозком» на обед, ласково желала ему хорошего дня и удалялась в дом готовиться к обходу участка. Они всегда были вместе, ссорились, мирились, горевали, ходили всегда, держась за руку, и радовались и не могли друг без друга жить целых пятьдесят лет. Не могли и не смогли. Он умер во вторник, а она в среду. Не смогла без него. Вот так. Вечная им память. 

Малец внимательно слушал Геннадия Ивановича и когда они подошли к кладбищу, он заметил, как усатый дядька побледнел.

– Что с вами? Воды?

– Нет, что ты, – собрав в скулы мужество, успокоил его Геннадий. – Просто я ненавижу кладбища. С детства.

– Правда? А я и не знал тогда.

– Когда? – резко спросил Геннадий, раздражаясь от какой-то тайны, витавшей вокруг странного паренька. Но тот не ответил, а присел на приваленное к забору дерево и заставил глазами окунуться Геннадия в воспоминания.  

Он начал рассказывать, как еще ребенком не полюбил прощальную музыку, а многих покойников везли именно по их улице. Бабушка всегда брала Генку с собой на кладбище. Так принято, как говорили. И тогда же что-то потрясло его во всей процедуре, затрясло и оставило шрам на всю жизнь. Но теперь Геннадий подумал, что возможно дело не в страхе, а в каком-то проклятье, епитимьи, наложенной на его род и связь с боязнью гораздо глубже. Что-то было в роду. Не может ребёнок так болезненно реагировать. Детей интересуют только конфеты на могилках да музыка, а кто умер, кого хоронят – им безразлично. А Генка уже в 8-9 лет был шокирован: как такое может быть? Человек жил и всё? А если он не совсем умер? Идешь по кладбищу, а он на тебя смотрит с фото, и не дай Бог заговорит. Говорят, в Швеции придумали на кладбище одном ноу-хау: встроить в могилы приёмники с записью голоса покойника еще при жизни. И когда рядом кто-то проходит, раздавался голос. Рассказывают, что в результате такого эксперимента клиентуры на кладбище очень скоро прибавилось. 

Они прошли дальше, и вышли на широкую улицу, которая вела к конюшне. Геннадий почти ничего не узнавал, многое исчезло, и дальше простирался лес бурьяна. Но вот они подошли к дому, который стоял на возвышении и Геннадий увидел, как маленький мальчик, лет 10-12, вышел из калитки и послал ногой мяч Генке. Генка отбил обратно мальчику. Тот выбил грязный мяч из угольной кучи и вновь пустил его. Пока вот так они играли, у Геннадия начало мутиться в голове и он, обернувшись к своему спутнику, не заметил его за спиной. Тот стоял у калитки и весело играл с Генкой в мяч.

– А ведь я тебя вспомнил, – чужим голосом прошептал Геннадий и уставился на парня, как на  чудо.  

– Я знаю, – рассмеялся тот во весь беззубый рот.

– Но как же так? Почему ты здесь? Ты ведь….там.

– Там. Но ты слишком часто всю жизнь вспоминаешь меня в мыслях. Поэтому тебя, вернувшегося в детство, встретил именно я. Мне очень жаль.

– Мне тоже, – сказал Геннадий, и ответ дался ему нелегко. – Но ведь я многих вспоминаю. Почему именно ты?  

– Не так эмоционально. Дело всё в том, что существуют порталы, пробиваемые стрессом. Такой портал образовался у тебя тогда, в 1980-ом от впечатления от моей гибели под поездом. Помнишь, как это было?

Геннадий почувствовал слабость и жар.

– Помню. Я ударил по мячу, он подлетел к самому пути, ты побежал, а тут товарняк, ты потерял равновесие….и….

– Да, – кивнул мальчик. – И я упал под колёса.

– А я всю жизнь ношу в себе эту вину.

– Тебе больно?

– Очень, – сипло ответил Геннадий.

– Я хочу, чтобы ты избавился от муки, – искренне произнёс парень. – И меня избавил.

– Но как? Ведь я виноват.

– Нет. Моя душа так не считает. Там, где теперь я навеки, все сроки предопределены еще при рождении. Мне суждено было прожить на земле только 11 лет. Я всё равно бы погиб, хотя мне нужно было быть осторожным.  Мы ведь играли, никто не ожидал, что получится именно так. Прошу, не мучайся. Наши души очень тонки и улавливают всякую вибрацию эмоционального состояния живых. Особенно мы чувствительны к слезам. Поверь, что чем больше ты горюешь, тем больше горюет и моя душа. Она становится бескрылой и привязывается к месту, где по ней плачут. Я не хочу этого. Отпусти меня, пожалуйста. Там, – парень показал в небо, – моя мама. Но я не могу к ней вернуться, пока твоя вина держит меня в сердце. Я прощаю тебе и буду благодарен, если будешь вспоминать меня, но только живого.

– Обещаю, – взволнованно сказал Геннадий. – А ты одетый так тепло потому что…

– Да-да, – несмело подтвердил мальчик. – Но если твои мысли обо мне будут светлыми, все шрамы исчезнут, и я сброшу свитер и платок.  

– Хорошо здесь, тепло и легко дышится, – вздохнул Генка. – Я только сейчас заметил, что почти всю дорогу проревел.

– Не надо стесняться своих слёз. Когда еще доведётся увидеть, как по-настоящему очищается душа. Ты даже не представляешь, какую горькоту ты выплакал. Но я не скажу.

– А я не стану спрашивать, – понимая что-то своё, согласился Геннадий. – Едем со мной? Или может быть мне остаться здесь навсегда?   

Мальчик рассмеялся и сидя на угольной куче, тепло ответил:

– Нельзя. Ты должен прожить жизнь до конца в своём взрослом мире, детство ведь кончилось. Ты оставил его здесь много лет тому назад. Аура детская, слёзы, желания, всё тобою произнесённое, всё сделанное тогда – всё здесь. Ты вырос, а вот я остался ребенком. И я – хранитель твоего детства. Но прийти в твой мир я тоже не могу. Мне путь туда закрыт. Я никогда не знал взрослой жизни и не суждено уже её узнать. Для меня вечно только моё детство. А ты приезжай, когда тоскливо станет на душе.

– И мы еще покатаемся на великах?

– Обязательно. И в мяч поиграем. Прощай. Помни, ты обещал думать только о хорошем.

– До встречи, – помахал рукою Геннадий и хотел подбежать, чтобы обнять мальчика, но тот уже растворился. 

Поздно вечером Геннадий Иванович возвращался на станцию. Он был бодр и что-то насвистывал под нос. Когда он уже отъезжал в электричке, в конце платформы стоял мальчик в футболке и шортах и без платка, махал ему рукой и играл в мяч.

Песню слушать и смотреть ЗДЕСЬ

(Visited 257 times, 1 visits today)
16

Автор публикации

не в сети 4 часа

Lady Karina

14K

Хватит писать! ЧИТАЙТЕ!

День рождения: 27 Мая
Великобритания. Город: Харьков
Комментарии: 2890Публикации: 435Регистрация: 04-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный автор
  • Активный комментатор
  • Почётный Литературовец
  • серебро - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ
  • золото - конкурс ЖЕЛТАЯ СОБАКА
  • золото - конкурс НИКТО НЕ ЗАБЫТ

22 комментария к “Двадцать лет спустя”

  1. Великолепный рассказ! Тронул до глубины души.Вспомнилось моё детство! Так захотелось , там побывать!Прекрасно написано! Браво! Мои аплодисменты!

    6
  2. Ты должен прожить жизнь до конца в своём взрослом мире, детство ведь кончилось.

    Всё время думаю, почему должны? Кому? Почему редко у кого хватает решимости махнуть рукой на взрослость и вернуться туда, где не было никаких забот?

    Конечно, это вопросы риторические. А вообще, так знакомо. Мне лишь однажды удалось вернуться в страну детства, и, как взрослый человек, я разочаровалась. Но волнение всё равно не оставляло в течение всего визита: знакомые места, запахи, воспоминания — всё бередило душу.

    Очень тронул рассказ, спасибо!

    Начальные главы моих книг здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?pager-id=rcl-groups&user=43&tab=groups&rcl-page=1 Дальше по договорённости.
    6
    1. Само время физически вернуть невозможно, когда мы были малышами и впечатления о жизни были совсем иными. За годы многое, что было в детстве, забылось и помнится только хорошее. И это хорошее из-за серости взрослой рутины мы неосознанно идеализируем, протестующе желая охранить от взрослости наше детство. Ну, а если возвращаемся в детство, то идеалы конечно же растворяются)) Но увы, мы действительно должны, просто должны жить дальше, решая извечный Гамлетовский вопрос: Быть или не быть. Конечно же, быть, а как же иначе) Спасибо, Сашенька!

      6
  3. Взгрустнулось. Чем дальше, тем чаще я вспоминаю свое детство. И хоть я выросла на этой улице, сейчас я ее не узнаю. Нередко бывает, иду по ней и думаю так же, как твой герой: "Вот тут жила такая-то семья, а вот тут такая-то…" Память воссоздает образы прошлого, и, честно говоря, хочется сесть на асфальт и рыдать в голос. Впрочем, уже не сядешь — машины ездят одна за другой. Придавят. А раньше за день — одна-две. Дети играли, не боясь попасть под колеса. Зато сейчас ленивые мамаши толпами возят спиногрызов в садик, что существовал на нашей улице всегда, но никогда не пользовался такой популярностью.

    Жаль, что нельзя плюнуть на всю эту тоскливую взрослую жизнь, снять костюм робота, выбросить в помойку гаджеты и вернуться туда, где хорошо. Не с кем уже побросать мяч, покататься на санках или трехколесном велике. Не с кем пострелять из рогаток. Все стали взрослыми, серьезными напыщенными и скучными. Мозги их забиты работой, кредитами, отношениями и сомнительными развлечениями. А я… я застряла) Телом выросла, а душой по-прежнему там, в детстве. Хоть сейчас давайте санки и рогатку! Ан нет… приходится стиснуть зубы и быть, как все. Тюрьма. Иначе не назовешь.

    Eines Tages werden wir andere sein...
    6
  4. Супер!))devil

    Очень образно и впечатляюще всё описано!))

    Очень трогательно читать такие строки с воспоминаниями…)))

    После прочитанного остаётся приятное послевкусие, которое непроизвольно заставляет переключиться на себя!))

    Всё классно! Очень понравилось!))

    I wish you luck and creative inspiration! I want to believe only in good things!) Respectfully! Emmi
    4
    1. Спасибо. Я правда не совсем поняла эту фразу:

      …остаётся приятное послевкусие, которое непроизвольно заставляет переключиться на себя.

      ну да ладно)

       

      2
  5. Необратимость времени оставляет на людях необратимые перемены. Часто пытаюсь виртуально повернуть колесо времени и ощутить себя лет этак на 30-40 ранее, и получается (снова-таки виртуально)!.. Полезно это или нет — едва ли найду ответ (ого, даже срифмовалось). Наверное, полезно так вот сделать попытку увидеть свою Совесть… А ведь правда, что-то подъедает, хоть и не помню… Великолепно, Карина! Потрясён… 

    4
    1. Слёзы катятся непроизвольно! "Получается, что сберечь можно не только, скрывая от других свою интимную связь с чем-то, а и разделяя её с другими, и эта связь будет только укрепляться." — как точно "схвачено" ! От этого и объем  памяти будет приумножаться! Как я любила эти поездки на родину! Там и только там, благодаря воспоминаниям, появляется чувство, что ты ребёнок!  "Генка не помнил бегающих по селу людей. Зачем бежать, когда можно просто ходить!" — и мне этого до сих пор не понять! Как не понять того  одобрения при воспоминании моментов, когда воровали яблоки, и без осуждения, а с каким-то шармом, гордостью  и хвастовством делятся этим!
      "Он не поверил автору, (Гайдару- моё прим.)  ведь сами они никогда этим не занимались в детстве Зачем? У них были свои сады!" Мне почему-то  не нравилась эта книжка, а по душе была "Васёк Трубачов и его товарищи"! Карина, как удивительно точно вы описываете деревню, её жителей, их нравы! Мне, примерно в эти годы,  довелось бывать в Белорусской глубинке! Ну, точно:  мы ещё во двор не вошли, а хозяева уже знали, что мы приехали! И опять же  всё — с присущей Вам неповторимой иронией и юмором. Меня и саму не покидают эти чувства, а потому закончу благодарственную речь Вашими словами: " Но ведь даже у самого весёлого внутри бьётся боль, пока не убьётся вместе с сердцем".

      Наталья Яшина
      2
      1. Дорогая Наташенька, вы своим комментарием сами меня растрогали до слёз. Удивительное время, удивительные люди. удивительные края. Сейчас то детство наполовину заросло бурьяном, увы. От такой несправедливости становится жутко. Спасибо, дорогая за тёплые слова и проникновенное участие. 

         

        2
      1. Мне, Карина понравился стиль написания, необычность изложения, во всяком случае было интересно читать. Я не могу красиво писать длинные отзывы. Ваша проза интересна. Желаю вам удачи и вдохновения!

        2

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ:  

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *