8 Путешествие «На стороне побеждённого» — 2 Часть

Публикация в группе: \"Страна Литературия\" - Путешествие 8 - \"На стороне побеждённого\" (ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИЙ роман)

full-picture

Два дня спустя, в сочельник, 24 декабря, ровно в 11.37 утра, энергичной твёрдой походкой в замшевых ботфортах на высоком подъёме, облаченная в изящную короткую норку, приближалась к кабинету  заведующего кафедрой перевода английского языка его лучшая аспирантка, Диана Владимировна Елистратова. До неё донесся неприятно раздражающий скрежет чего-то металлического и обрывки непечатных фраз откуда-то из-за стены. Ускорив шаги, Диана от волнения широко распахнула дверь кафедры. Соломон Львович, — унылый и подавленный, — сидел в углу у старого шкафа на шатком стуле, знавшем и лучшие времена. Телефон беспрестанно подпрыгивал и тарахтел, но у заведующего не было никакого желания отвечать на звонки. Завидев Диану Владимировну, он вялым жестом пригласил её присесть.

— Что там происходит? – вполголоса спросила она, показывая взглядом на дверь внутренней комнатки, где обычно сотрудники готовились к занятиям, читали новую научную периодику или попросту валяли дурака. 

— Видать для Елены Николаевны-с готовят помещение, — сухо ответил Рехлер. – Боюсь, Дианочка, я буду вынужден в скором времени оставить вас. И моя плотвичка подросла уж в ставке. Поеду в село петрушку выращивать.

— Не говорите так, — Диана даже привстала от избытка чувств. – Это я во всём виновата. Моя невоздержанность на язык….

— Вы? О, с чего вы взяли? – недоумённо установился на неё Рехлер.

— На вашем юбилее я дерзко вела себя, каюсь. История с «Тартюфом» пришлась не к месту. Ну, помните, об аферисте, который обвёл вокруг пальца наивную старушку и её племянницу. Яякина как раз познакомилась с подобным субчиком и с восторгом шушукалась об этом с Морозовой. Бес дёрнул меня чем-нибудь поддеть старушенцию. Я думала, будет смешно. Простите, ради Бога.  

 

Рехлер поспешил встать и, обойдя стол, обнял Диану за плечи.

— Ну что вы! Что вы… Рано или поздно, всё равно пришлось бы. Растёт молодая смена, — шустрая и талантливая…мда… — вздохнул заведующий. — А мы – старики, своё уже отжили.

— Соломон Львович, — воскликнула в сердцах Диана. – Разве можно так отчаиваться и ставить на себе крест? Вы не пробуете бороться. Я могла бы еще согласиться, если вы занимали чьё-то место, или были рядовым сотрудником университета. Но вы – светило науки. Сколько ваших книг издано у нас и за границей. В Индии, например, очень строго с пенсиями. Пришел срок – изволь освободить кабинет без разговоров. Но если сотрудник – ценный специалист, его всем миром будут уговаривать остаться.

 

 Рехлер вздохнул, дрожащей рукой вытащил помятый платок из внутреннего кармана пиджака и приложил к глазам. Вздохнув еще раз, он присел рядом с Дианкой.

— Бороться? Разве можно победить ураган, когда сам уже хромаешь почти на обе ноги?

— Тоже мне нашли хромоножку! Если кто хромает, так это Морозова и на всю голову, — горячо заявила Диана. Заведующий покачал головой:

— Мне бы ваши годы, дорогая Дианочка. Эх, молодость, куда ты унеслась, не попрощавшись?

— Не попрощавшись? – удивилась Диана. – О чём вы, Соломон Львович?

— О, да. Видите ли, когда человек в душе всё тот же юноша с порывами дерзаний… Порывы есть, но редки, устал я для длинных дистанций и уже давно не стайер. Юноша всё реже в дверь души стучится. Когда ж приходит, так в душе от этого визита делается душно. Я задыхаюсь от его желаний. В смятенье чувств меня он оставляет, — разбудит пыл, но вдруг начнёт слабеть, лишь контуры его я вижу, и совсем исчезнет. Понимаете? Его приход – такая боль мне в сердце. Он будто понимает это и теперь же старается пореже навещать больной рассудок мой и немощь старика. И хромоту мою.

Диане воистину показался бредом этот монолог, и она на секунду усомнилась в психическом здоровье старика, однако и в этом случае верная ученица не могла дать раскиснуть любимому учителю и с энтузиазмом заявила:

— Да полноте вам, Соломон Львович. Какой же вы хромой? Прекрасно двигаетесь.

— Нет-нет, Диана. Не в этом дело вовсе. Недуг мой не физического свойства.

— Решительно отказываюсь вас понимать. Что беспокоит вас тогда? Упомянули хромоту вы.

 — Да. Не знаю, неудобство я терплю немалое. Обузу в своём возрасте взвалил себе на плечи.

Рехлер замялся и вновь вытащил платок, промокнуть пот на лбу. Его настолько тронуло искреннее участие его аспирантки, что он, прислушавшись и убедившись, что рабочие перестали двигать мебель и вероятно вышли из другой двери в столовую, откашлялся в кулак.

— Видите ли, милая Дианочка, знаете вы Снежану из ЯЭ-42? Вы у неё ведёте курс фонетики, насколько припоминаю?  

— Левицкую? Конечно, хорошая студентка. Мила, умна, слова мои все ловит на лету и понимает с полутона. TOEFL сдала на Британский Сертификат. А это не какая-то ожиревшая мозгами Америка, простите за вольность. Если потребуется – дам ей любую характеристику на учёбу в Бат или в какой там наш побратим в Англии? 

— Да-да. Она умница и красавица. Вы совершенно правы и мне бальзамом душу смазали сейчас. Ума и красоты в одном лице у девушек лет тридцать не встречал уже.….среди студенток, разумеется. Превратно не поймите, Бога ради.  

Соломон Львович нервно теребил уголки стопок общих тетрадей на столе, не находя нужных слов и правильной интонации. Следующее признание далось ему весьма болезненно, наконец, он выдохнул: — Она моя жена.

 

Диана почувствовала сушь в горле. Несколько секунд она просто сидела, уставившись в окно, еще не осознавая, как реагировать на услышанную новость. Рехлер обратил внимание на эффект, произведённый неожиданным признанием. Однако он ничуть не сожалел о том, что так легко доверился девушке. Соломон Львович долгое время отмечал в ней одну удивительную особенность: при гиперобщительном темпераменте, Диана могла часами вести беседу о чем угодно, и собеседник уже предвкушал услышать нечто интимное, ан, нет – она умело обходила провокационные темы и продолжала жужжать о постороннем, чем ужасно расстраивала даже самых искушённых сплетниц. Вот уж сколько времени они знакомы, а заведующий практически ничего не знал о её личной жизни. Да и никто не знал о ней ни капли и ни грамма, кроме тебя, читатель.  

 

Рехлер доверился ей, хотя немало удивился тому, что, наверное, случаются в жизни моменты, когда блуждаешь вот так в одиночестве, когда отовсюду тишина, все двери закрыты и накатывает такое жуткое отчаяние собственной ненужности и вакуума вокруг, жизнь летит мимо тебя и хочется, ах! как же хочется, чтобы хоть кто-то посторонний присел рядом и проявил участие. И ты ему доверишь вдруг такое, чему сам позднее поразишься. «Но раз уж, — решил Рехлер, — сказал А, надо говорить и Б».

— Да, дитя моё. Сорок лет разницы. Сорок лет….я всё знаю. Но поверьте честному слову старого еврея — она моё воскрешение, моя звезда, взошедшая с Востока. И на удивление любит меня… Я вам смешон сейчас?

 

Диана, не в силах вымолвить ни слова, лишь рукой показала отрицание.

— А она? Она как к вам относится? Впрочем, — спохватилась Диана, — я вмешиваюсь в личные отношения. Простите за дерзость.

— Напротив. Я считаю ваш вопрос уместным и было бы глупо не ответить, раз уж сам начал разговор. Да, милая Диана. Мне кажется, в её душе я смог зажечь соломинку, за которую сам уцепился, словно потерпевший с корабля с холодным злым названьем «Одиночество». Ей хорошо со мною, смею верить.  

— Как счастлива за вас я. Но отчего, признайтесь, вас тревога извела? Не рады вы, что юная особа вас полюбила?

— Видите ли, если бы я был обычным студентом или даже молодым преподавателем, — другое дело. А тут….роман со студенткой! С первой красавицей и умницей. Да еще нашего факультета. Скандал!

— Позвольте. Какой роман? Она ваша жена.

— Да-да. Разумеется. Гипотетически я разумею, вроде бы нет страшного в моём поступке ничего. Ведь наши отношения чисты, скорее платоническими можно их назвать. Но я устоев старых господин. Воспитан в обществе, известном вам разве что по книжкам и по старым фильмам.

Диана кивнула, оценив тотчас трогающую деликатность Соломона Львовича в обхождении с женщинами.

— Но знаете, дитя моё, везде есть огромные уши и злые языки. Пойдут разговоры о нечестной учёбе Снежаны, о блате, на неё станут указывать пальцами и завидовать. А зависть разрушает любые отношения, — даже самые, казалось бы прочные. Я не переживу этого скандала, Диана. Я уже не в том возрасте. Вот и вся моя хромота. Если кто-то узнает… Вы понимаете?

— Прекрасно понимаю и сожалею, — тихо произнесла Дианка и машинально погладила по руке заведующего. – Если у декана с этими  старухами будет такой козырь против вас….

— Вы в самом деле добры и проницательны. Молю бога, чтобы дал доработать еще два года, пока Снежана не закончит учебу. Тогда никто не посмеет даже намекнуть мне, но теперь… Я в таком положении и чувствую, как тучи нависают надо мной, но разогнать их руками не удаётся. Уже не справится мне с небесными осадками, коль твердь земная из-под ног уходит.

— Вы выражаетесь метафорами, — удивилась Диана. – Но если осадки — это ваши врагини, то твердь земная, должно быть, супруга ваша?

— О, нет. Снежана – очаг, у которого я нахожу отдохновение и ласку для души. Земля же – начальник мой, Зашитый, Борис Николаевич.

— Наш ректор? Но почему же «уходит из-под ног»?  

Рехлер говорил вполголоса:  

— Пока он благоволит ко мне, бояться нечего. Но события развиваются столь молниеносно, что если под меня начнут копать, — а из мадам М. просто брызжет кипучей деятельностью, — то докопаются и до белья и ректор сам подпишет мне отставку, чтобы только избежать огласки. Мало того, что в Министерстве уже ползают слухи о возможном снятии Зашитого за пьянство, а тут еще и нечистоплотность его сотрудников, да еще такого звена – как руководитель кафедры, да еще такого факультета, да еще в таком пожилом возрасте. Борис сам станет объектом шантажа от того же декана. Снежанке тоже придётся туго. В общем, всё к одному.

 

— Ну, что вы, Соломон Львович, — сказала Дианка, всё больше тревожась за состояние заведующего, которого она, пожалуй, впервые видела столь подавленным, но стараясь выказывать хотя бы внешние признаки мужества. Откровенно говоря, ей становилолсь не по себе от мысли, что вот он – мэтр, раскрывал ей – юной ничтожной вертихвостке интимные подробности своей жизни и какие-то мысли, которые могли бы навредить бедному старику, проговорись она заинтересованному лицу.  В этой связи Диана представить не могла, как должно измениться теперь отношение заведующего к ней – возможно, что и сам он вскоре станет испытывать дискомфорт от нынешних откровений, а возможно наоборот, сделает её постоянным объектом своих душевных излияний.  Незавидная роль священника, вынужденного выслушивать исповеди – приходится либо лицемерно жалеть, либо же целиком и полностью посвятить себя семье Рехлеров, напрочь забыв о собственной семье. И, тем не менее, Диана от всей бескорыстной души желала ему помочь. В дверь мельком заглянула Морозова, облила Диану кипящим блеском глаз и исчезла.

 

*          *          *

Вот уже несколько дней Диана Владимировна чувствовала дурноту, пребывая в качестве объекта внимания Яякиной и Морозовой. И хотя в дамском коллективе – обычное дело, когда жертва входит в аудиторию, разговор резко прерывается и возобновляется вновь после её ухода, – всю жизнь Дианка мечтала занимать самую нейтральную сторону в любых спорных  ситуациях. Однако почти всегда она оказывалась в центре заговоров и почему-то инициатива главной заговорщицы исходила именно от неё. Меньше всего, Диане хотелось затевать какие-то склоки или участвовать в борьбе за свои или чьи-то права. Больше всего она желала оставаться милой девушкой и прекрасным специалистом, занимающимся исключительно наукой. А выходило всё как раз, наоборот: в ней видели дерзкую стерву с гонором и законченную мастерицу интриг.

 

Погружённая в дурную печаль, Диана провела две свои пары и уже собиралась домой, как цепкая рука схватила за запястье, и знакомый устойчивый аромат табака заставил её чихнуть.

— Инка! Ты меня напугала! – вскрикнула Диана, — завидев свою подругу Грайворонскую. Подруга была на 25 лет старше Дианки, но настаивала, чтобы та называла её на «Ты». Она держалась ото всех обособленно и независимо. В Инне Сергеевне чувствовался особый внутренний стержень – она не прогибалась ни перед кем и это прекрасно знала Морозова, а еще Инна не стучала, — об этом знали все остальные. У Морозовой она вызывала не столько органическое отвращение, сколько внутреннюю дрожь, природа которой не была известна.

Но и Морозова с Яякиной и другие знали, что с Грайворонской лучше не связываться. Она была тёмной лошадкой, – за её независимый характер и таинственное прошлое её часто за глаза называли «мистер Х». Пять лет работы в Израильской колонии для трудновоспитуемых детей выработали в ней мощную внутреннюю уверенность в себе, особенный тембр голоса внушал полное успокоение её друзьям, а иных заставлял нервничать уже в трёх метрах от неё. Впрочем, недругов у Инны не было. Никто не хотел бы ими стать. Дианка гордилась, что она с Инкой на «ты». Когда она впервые увидела Грайворонскую, то была крайне удивлена её внешним видом: лёгкая курточка, брюки с идеальной стрелочкой и кроссовки. В январе месяце. Но впервые зауважала Диана её после того, как после строжайшего запрета декана носить преподавательницам брюки, Инна Сергеевна – единственная, кто не изменила себе и отказывалась носить юбку. И окончательно покорила Инна Дианку, когда декан вошел в аудиторию к той и заметил, что Грайворонская сидит на столе и проводит лекцию, причем студенты не обращают на этот факт никакого внимания. Декан попытался было заметить ей, мол, как вы позволяете себе… На что Инка совершенно спокойно парировала тем, что сам министр образования Украины таким образом проводил совещание, на котором довелось присутствовать и ей. Когда Дианка после пары спросила у неё, правда ли, что Инна была у министра, та пронзила девушку знаменитым немигающим черным блеском, взяла её за локоть и сказала: «Слышь, солнце, пойдём по сто пятьдесят примем. Ты что будешь? Я только водочку с соком».

Студенты её обожали за весёлый и добрый нрав, но при этом она так круто могла загнуть на иврите, типа «игию маим ад нафэш!1» что любой провинившийся тут же начинал чувствовать себя, чуть ли не распятым. 

— Слышь, активистка, — тихим голосом, почти шепотом, напряжённо сказала Инна Сергеевна. – Ты что это, с Рехлером цэмэд хэмэд2?

Дианка оторопела.

— Инка, ты что!

— Тихо-тихо, — она отвела Дианку за шкаф аудитории, где стояли стол и пара стульев, — этакое местечко отдыха преподавателя. Они сели на стол и Инка сказала еще тише:

— Змея Морозова уже раструбила, что ты часто задерживаешься в его кабинете. Смотри, Диан, ты его проблемы не решишь, а себе создашь выше крыши.  

— Но они же травят его, Инна! Как ты не понимаешь? Сегодня в его дипломате оказался дохлый попугай, на груди которого было выжжено «60», а вчера его на проходной задержали за то, что пропуск просрочен. Сорок минут терзали старика, — заслуженного преподавателя Украины, профессора, всё личность удостоверяли. В деканат звонили. Инна, это не унижение? А мне он просто доверяет.

Инка улыбнулась и крепче схватила Дианку за локоть.

Лах типша!3 Не сходи с ума. Какое доверие? Сегодня доверяет, а завтра забудет как звать. И потом, быть в любимчиках у начальства можно, это не грех. Но самой набиваться к нему – дурной тон. К тому же чего скрывать, если шак а шемшо4.  

— Да я не… — Диана хотела было возразить, как вдруг дверь в аудиторию открылась, и сквозняком влетел Рехлер, за которым следом семенила Морозова.

Инна с Дианкой прижались друг к другу за шкафом и почти не дышали.

 

— Семён Львович! Семён Львович – настойчиво тараторила Морозова. – Вы должны иначе оценить Ершова.

Рехлер отмахивался руками, делая ими пассы в разные стороны и тряся седой шевелюрой.

— И не уговаривайте меня, разлюбезная Елена Николаевна. Он не способен отличить пассив от актива. Двадцать четыре ошибки в переводе! В экзаменационном. Мыслимо ли для студента нашего факультета! Я слышал, он к нам из спец. школы?

— Да, — нервно проговорила Морозова. – Он был гордостью школы. На доске висит.

— Вот ему и передавило шею, кислород перестал поступать в мозг и всё – диагноз налицо.

— Ну не шутите так, — улыбнулась Елена Николаевна. – А то ведь и мы всё шутим и шутим, а потом раз и извещение.

Рехлер остолбенел и присел на краешек стола.

— Простите, какое извещение?

Лёгкая бледность коснулась скул Морозовой, внутри себя она уже подосадовала, что завела эту тему, словно приберегая её на самый решительный случай. Но отступать было некуда и она, одёрнув кофту, сказала:

— Извещение из банка. Забыли, кто вам помог получить деньги на квартиру? Не избежать вам было бы коллекторов. Они не церемонятся с тем, профессор вы или академик.  

Скулы чуть ли не позеленели от удовольствия, которое Морозовой доставило мгновенное смятение заведующего.

— То есть, простите, — он стал нервно заикаться, запустив левую руку во внутренний карман пиджака, чтобы достать таблетку Корвалтаба. – Это ведь деньги – мой гонорар за публикацию статьи в Лондоне. Ушлепов говорил…и я полагал…что…

— О, как дитя, — покачала головой Морозова, и совершенно освоившись, приободрено продолжала:

— Вам бы дома сидеть, да книжки свои умные писать, Соломон Львович. Ну, зачем вам руководить, если вы даже того, что под вашим носом происходит, не видите?

— Потрудитесь объясниться, Елена Николаевна, — каменным тоном произнёс Рехлер, стараясь выпрямиться и посмотреть свысока на дерзкую коллегу.

Морозова сузила глазки и с фальшивым наигрышем в голосе сказала:

— Тот конверт, который вы обнаружили у себя в столе – это не гонорар, это ваша доля за поступление Ершова. Вы ведь были председателем комиссии, не так ли?

Рехлер остолбенел на месте от ужаса и страшной правды. Ему не хотелось продолжать разговор, он понял всё и любое следующее слово Морозовой страшило его, он боялся услышать от неё не только об этом его должностном преступлении, но и еще и еще и еще о чем-то, чего он по своей рассеянности сотворил, сам того не осознавая.

— Вы лжёте, мадам, — холодным и далеким голосом из глубины произнёс он. Морозова расплылась в улыбке.

— Нет, Соломон Львович. Не лгу, — ни об этом, ни о вашей молодой супруге.

Всё её естество желчью изливало уничтожающую ненависть в подавленного заведующего. – Вы будете делать то, что понадобится нам, вы слышите….слышите? Соломон Львович…..Слышите….

Туман окутал пространство, и ему показалось, что он тонет в каком-то молоке, но оно не белое, а серое и не сладкое, а ядовитое. Тонкими мохнатыми лапами он бьёт и всё сильнее увязает в жиже, которая всё гуще и плотнее накрывает его и давит…давит…. Через полчаса к фасаду университета подъезжала машина Скорой помощи.

______________________

«игию маим ад нафэш!1» — Достали! (экспрессивно, иврит)

цэмэд хэмэд2 —  неразлучная парочка (разг. иврит)

лах типша! — дурочка (разг. иврит)

шак а шемшо — закатилась его звезда (метафора, иврит)

P.S. Особая благодарность Эмми за лингвистическую помощь!

(Visited 24 times, 1 visits today)
16

Автор публикации

не в сети 9 часов

Lady Karina

12K
Осторожно с желаниями...
День рождения: 27 Мая
flagВеликобритания. Город: Харьков
Комментарии: 2410Публикации: 388Регистрация: 04-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный автор
  • Активный комментатор
  • Почётный Литературовец
  • серебро - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ
  • золото - конкурс ЖЕЛТАЯ СОБАКА
  • золото - конкурс НИКТО НЕ ЗАБЫТ

12 комментариев к “8 Путешествие «На стороне побеждённого» — 2 Часть”

  1. Супер! Нравится мне Диана! Классно написано!)))
    2223172322

    I wish you luck and creative inspiration! I want to believe only in good things!) Respectfully! Emmi
    2
  2. Вот же ж стерва эта Морозова! «Вы будете делать то, что надо нам…» Заяви мне кто такое, то Скорая приехала бы к НЕМУ/НЕЙ.
    Рехлера очень жалко. Ну и что, что молодая жена? Не понимаю людей, которые лезут в чужие семьи. Ну, у Пугачихи вон все мужья были молодыми, и ничего, поет и пляшет, как прежде. Да много в мире пар с неравным браком! Я сама бы никогда в жизни не вышла замуж за ровесника. С ними просто не о чем говорить. А тут такую драму раздули… И ладно бы, это было простой выдумкой автора, но нет — это дурацкая правда жизни. Люди погрязли в стереотипах и не могут понять, что бывают случаи, когда все эти стереотипы неуместны. Ну, пусть она студентка, он преподаватель, и что? Он продолжает работать, она — учиться. Никто никому не мешает. Языки бы поотрывала бабам, которые лезут в чужие штаны!
    В общем, впечатлила глава. И очень. Ты извини, что не сразу читаю, — не всегда есть время на инет((

    2
    1. Оленька, он, как говорил Паниковский, — человек «из раньшего времени». Ему безразлично то, что будут говорить о нём, но ему не всё равно что скажут о Снежане, какая грязь будет распространяться о ней и тому подобное; для него важно её душевное состояние в университете. Это очень деликатная тема. А всем языки не поотрываешь…. 0404

      4
      1. Это все понятно, но Снежане не 10, и она должна нести ответственность за свои поступки. В любом случае, она ходит в универ за дипломом. На все остальное должно быть наплевать. Ну, или пусть переводится в другое место…

        2
              1. К сожалению, при работе в одном коллективе приходится искать какие-то дипломатические пути. Иначе тебя просто выживут, если не сразу. то постепенно и с успехом. laugh

                2

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *