6 Путешествие «Тайна рода Судзиловских» — 5 Часть

Публикация в группе: Леди Карина. СТРАНА ЛИТЕРАТУРИЯ (Путешествие 6 - Тайна рода Судзиловских)

foto_63971

По городу поползли ужасные слухи о боевой группе, с появлением которой стали исчезать люди, а на столбах даже замечали повешенных белых офицеров. Контрразведка, — злая  и жестокая, напрягала все свои усилия, чтобы обнаружить террористов. Обещана была баснословная сумма тому, кто укажет хотя бы на одного из бандитов. Жители города и не скрывали, они наоборот всеми силами искали террористов, но, увы.

Николай пропадал допоздна в штабе у дяди – было очень много работы, словно накануне каких-то грандиозных событий. Но и Лике приходилось и работать в госпитале, и учиться в студии, и она очень жалела, что не может больше времени проводить с Колей. Каждое утро, когда она просыпалась, то обнаруживала в бочонке медведя приятные пожелания от любимого, а он в свою очередь, возвращаясь поздно домой, извлекал из бочонка нежные послания от Лики. Затем, на цыпочках входил в спальню и, слыша мирное сопение своей звёздочки, тихо ложился рядом, кладя ладонь на её руку. Она инстинктивно, во сне прижималась к нему ближе, и сладкая улыбка счастливой женщины разливалась по бледному овалу прекрасного лица.

Лика была увлечена театром, и особенное влияние на неё оказал их художественный руководитель и режиссёр, Артём Иванович Седой. Он показал своим студийцам глубину и возможно изнанку русской классической пьесы. Ставя со своими студентами «Вишнёвый сад», он заострял внимание на теме «Здравствуй, новая жизнь!» и заставлял проникнуться любовью к Пете Трофимову и его радикальным взглядам, осуждая праздную и бессмысленную жизнь таких, как Гаев и Раневская. Играя «Три сестры», режиссёр создал атмосферу тупика барской жизни, потери себя для общества и вредности помещичьего существования – как социального класса.
Особенно любимую пьесу Горького «На дне» он превозносил с пафосным пиететом, указывая на нищету и обреченность малоимущих в условиях царской деспотии, на голод и смерть из-за  угнетения и рабства. Лика внимала с интересом новые трактовки произведений и пыталась проводить сравнения с реальной жизнью. Вот получила письмо от подруги из Алушты, в котором та рассказывала, что её брата-большевика белогвардейцы сожгли в погребе. Вот тётушка писала о том, что в их деревне упразднили поместья и поделили землю между крестьянами и вздохнул мужик, почувствовав себя хозяином на земле. Где-то в селах началась борьба с безграмотностью, появлялись классы в бывших помещичьих усадьбах и даже библиотеки.
Лика задавала много вопросов и иногда такие откровенные, что это вызывало тихий ропот или взрывы смеха студийцев. Но она пыталась понять, почему так много несчастных людей и как их сделать счастливыми. На такие вопросы Седой не мог отвечать однозначно, но было видно, что он знает больше, чем говорит и пока просто опасается сказать большее. Но он обратил внимание на молодую пытливую девушку и иногда делился с ней мыслями о светлом будущем, таким, каким его видели большевики – без угнетателей и угнетённых, без тюрем и бандитов, без болезней и голода, где каждый будет получать по своим способностям и труд станет главным средством к достижению великих целей процветания общества.

Лика не могла всё это рассказывать Николаю, она побаивалась его резко негативной реакции на тему о большевиках. Для него они были звери, бесчеловечное отродье, монстры, сорняки, которых надо уничтожать, иначе они задушат тебя. Он был так воинственно настроен, что Лика лишь вздыхала и помня слова Седого о том, что скоро, совсем скоро придет другая власть и останется эта власть не на месяц, а быть может навсегда, и путь, который эта власть изберет, будет самым праведным путем в светлое будущее, что она горько думала, как же Николай всё это примет. Размышления, сомнения и глубокое отчаяние сопровождали Лику последние дни. Она разрывалась между тем, что хочет быть со своим любимым и тем, что рассказав ему о своём сочувствии и даже приятии большевиков, она может потерять Николая навсегда.

В нерешительности она проводила дни и всё слушала и слушала Седого, который уже имел сторонников среди студенческой молодёжи и понимала, кто он такой на самом деле и все эти взрывы и убийства офицеров происходили не без его участия. Она хотела только одного – счастья для своего будущего ребенка. И если к прошлой жизни возврата уже нет, если строится новая Россия, как утверждает Седой, – без зла и насилия, грамотная, культурная и богатая держава, то она сделает всё, для того, чтобы её ребенок жил именно в такой стране.
Она думала о будущем, как и Николай. Только будущее они воспринимали, каждый со своей колокольни: он хотел защищать свою семью от бандитской красной нечисти, а она хотела жить в свободной стране, в которой не нужна будет никакая защита, потому как сама власть уже примет на себя роль гаранта защиты ей, её детям и мужу. На днях Лика получила письмо от подруги из Белгорода, в котором та горестно поведала, как её двоюродной сестре, которая помогала партизанам, относя им еду и одежду в лес, белогвардейцы выкололи глаз и бросили в бочку с помоями. Они топили её в смраде и приказывали пить эту гнилую жижу. Но подоспевшие красные, освободили её и отправили в лучшую клинику Москвы. Жизнь девочки удалось спасти, но она осталась слепа на один глаз. Лика всё это впитывала и всё больше терзалась от того, что не может раскрыть душу Коле и не находила ответов на мучительные вопросы. Она чего-то ждала, сама не понимая, чего. И это пришло. Однажды Лика оказалась не в том месте и не в то время.

Начальник контрразведки Леонид Сергеевич Карум, имея неприятнейший разговор с начальником штаба армии, был крайне раздражителен и пил чай быстро, не обращая внимания на кипяток. Его супруга, Элеонора Романовна не мешала мужу в такие минуты, и мило беседовала с племянником, находившимся у них в гостях.
— Как себя чувствует ваша матушка, Николя?- спросила хозяйка дома.
— О, благодарю, с ней всё в порядке. Передавала привет и благодарность вам за баночку кизилового варенья.
— Как мило. Будете писать ей, непременно передавайте нижайший поклон и обещайте, что летом мы навестим её в Житомире, не так ли Леонид? – мягко обратилась супруга к мужу.
— Да-да, — спешно ответил полковник Карум и, промокнув рот салфеткой, встал из-за стола. Тут же посыльный принёс ему пакет, который полковник тут же вскрыл. По его реакции Николай понял, что произошло событие экстраординарного свойства.
— Простите, я вынужден немедленно покинуть вас, — сказал полковник. — Дела государственной важности.
Он поцеловал руку супруги и бросив на ходу своему адъютанту: «Николай, я жду вас в штабе», — спешно уехал.

Он несся домой на трамвае, и нёсся бы еще быстрее, если бы у трамвая были крылья. Он еле дождался следующей остановки, выпрыгнул и быстрее движения транспорта, кинулся дворами в сторону своего квартала. Вбежав на второй этаж, он распахнул дверь и крикнул:
— Лика! Мне дали развод. Я свободен! Любимая!
Он обошёл комнаты, заглянул в ванную, на кухню и заметил лишь страшный беспорядок. Тумбочки были открыты, подушка на диване, вывернутая наизнанку, дрожала пуховыми перьями и боялась каждого дуновения сквозняка. Николая охватил страх. Он еще раз ворвался на кухню и среди кучки черепков посуды заметил капли крови. Полными ужаса глазами он вперился в окно, словно пытаясь заметить там кого-то. Он вспомнил о медведе. Отыскав игрушку за диваном, Николай дрожащими руками открыл крышку бочонка, там лежал обрывок странички из блокнота, но он был чист. Он бросился на балкон, ему хотелось выкрикнуть её имя, но разумно сдержался, интуитивно чувствуя, что тем самым нарушит какую-то важную тайну, связывающую погром в квартире с исчезновением Лики.

Он подумал о худшем и единственное, что ему пришло в голову, это немедленно бежать к дяде – в штаб, уж там найдут, там разберутся и там накажут по  заслугам. В голове путались воспоминания о страшных ужасах боевой группы, запугавшей не только город, но и округу. Но когда беда коснулась лично его, он в один момент уничтожил свой страх, желая только одного – добраться до негодяев и поступить с ними, как того требует его честь. В этих путаных мыслях он вбежал в кабинет. За столом вместо полковника Карума сидел штабс-капитан Глотов. По нервно дергавшейся правой щеке и руке в перчатке, прикрывающей кастет, Николай понял, что тот только что вернулся из камеры пыток.
— Где дядя? – хмуро спросил Судзиловский, невзлюбивший капитана и его методы выбивания признаний от задержанных.
— А, молодой человек, — сквозь зубы проговорил Глотов. – Вовремя. Что ж, идёмте к дяде. Господин полковник заждались. К тому ж они не одни, а в знакомой вам компании.
— Потрудитесь не ёрничать и всё объяснить не таким тоном, господин штабс-капитан, — потребовал Николай. Глотов совсем вплотную придвинулся к нему и, усмехаясь, добавил:
— Поспешим молодой человек. Там с вами поговорят….совсем другим тоном.

Николай хотел еще что-то возразить, но Глотов повернулся к нему спиной и направился в камеру. Когда Николай вошел внутрь, глазам его предстала картина, от которой чуть ли не помутился разум. На полу в разорванном халате, ничком на животе лежала Лика, его Лика. Полковник стоял над ней, спустив галифе вниз и хрипя, пытался залезть на её ягодицы, крепко сжимая плётку в руке и злобно вскрикивая:
— Кто? Кто еще входил в группу? Отвечать! Приказываю отвечать, мадемуазель!
И тут же хлёсткий удар плети вонзился в спину Лики. Николай мгновенно ринулся к дяде  и что есть сил, оттолкнул того в сторону. — Что? Как вы смеете, полковник? Вы забылись!
— А! Вот и влюблённый голубок. Капитан! Оставьте нас. Я приказываю, — рявкнул начальник контрразведки. Когда Глотов спрятался за дверь, Карум гневно спросил:
— Вы, подпоручик, тоже из них?
— О чем вы, господин полковник? Я требую объяснить ваш свинский поступок, и мы будем стреляться тут же, через платок!
— Молчать, щенок! – крикнул полковник, ударив плетью по столу так, что Николай вздрогнул. – Вы…вы даже не представляете, кто это! Это террористка. Она входила в группу, которая сегодня утром подложила бомбу в экипаж губернатора. Её видели и на неё указали. Она шпионка и вы вместе с ней! Как вы могли так опуститься до предательства, подпоручик! Мерзавец! Тряпка! Продался большевикам за большие титьки!?

Николай с налитыми кровью глазами двинулся к дяде и замахнулся на него массивным пресс-папье. Но полковник резко отстранился и профессионально, будучи бывшим боксёром, отшвырнул подпоручика к стене ударом в челюсть снизу. Затем, на скривившегося от боли Николая обрушились четыре хлёстких удара плетью. Полковник орал что есть мочи, заставляя Николая сжиматься в какой-то защитный клубок и не давая ему опомниться и пережить эту мысль, что его Лика, его любимая девушка оказалась сотрудницей большевиков.
— Прекратите! Дайте мне встать и я…я убью вас!
Полковник злобно рассмеялся, продолжая стегать налево Лику и направо Николая. Коля закрывался руками, тщетно пытаясь схватить язык плети и вырвать это оружие из рук дяди.
— Нет, нет. Этого не может быть, — медленно, будто в тумане, произносил Николай окровавленным ртом. – Она…она моя женщина. Она не может быть террористкой.
— Эх, молодой человек, — покачал головой полковник. Вы еще не знаете жизни, вы не знаете людей, а люди – это ведь пакость, мусор. А вот такие, — полковник схватил Лику за волосы, и Николай увидел опухший глаз и разбитые в кровь губы, — такие самые опасные. Смотри на неё. Это твоя любимая женщина? Это преступница и ничего человеческого в ней нет. Она такой же зверь, как те, кто снимает скальпы и режут из кожи перчатки. И если не ты её, так она тебя. Или всё-таки ты всё знал и тоже в сговоре? Конченый ты человек, племянник. Предатель!
Дверь чуть скрипнула, и Николай понял, что за ней стоит Глотов и всё это видит и слышит.

Лика надменно смотрела одним глазом в пространство, плохо понимая, о чем говорит полковник.
— Ну! Будешь отвечать? Будешь, паскуда? – крикнул полковник, отшвырнув тело Лики к стене. Она прикусила губы и плюнула выбитыми осколками зубов на галифе Карума. Тот топнул сапогом и, ударив ей в челюсть, стал неистово хлестать плетью
— Не смейте! – крикнул Суздиловский, сапогом ударив по колену полковника и еще раз пытаясь подняться, чтобы наброситься на дядю. – Будьте прокляты, полковник Карум. Я уничтожу вас….
— Пшёл вон, белоручка. Тебя на фронт, сукина сына, чтобы стал мужчиной.
— Вы…вы подлец, — прошипел подпоручик. Я требую сатисфакции. Немедленно. Вы нелюдь, хуже большевиков.
— Моли бога, щенок, чтобы твои слова никто кроме меня не услышал. Убирайся вон, сопляк! – крикнул зло полковник и еще раз ударил плетью в обезумевшую от боли Лику.
Николай уже не слышал дядю, его гневные обвинения в бесчестье, в предательстве, в нарушении присяги. В его воспаленном мозгу взорвалась только одна мысль: «Зверь терзает мою любимую женщину». Мозг лихорадочно выдавал когда-то услышанное страшным тоном: «Штыком закололи беременную женщину». Он с болезненным хрипом в горле, с переполняющей его злостью, подполз к столу, схватил браунинг дяди и прицелился.
— Палач… — прошипел Судзиловский. – Я…я очищу землю от тебя, нечисть. Повернитесь!

Полковник обернулся и рассмеялся, но сказать уже ничего не успел, так как получил пулю в лоб. Николай выплёскивал злобу, выпуская в мёртвое тело всю обойму, и затем брезгливо отбросил пистолет в сторону. С ужасом смотря на обмякшего полковника, удивленно выпучившего мертвые глаза в пространство и на дымящееся дуло оружия смерти, он не мог осознать, что убил человека…..он убил человека впервые в жизни.

В это время в камеру ворвались трое человек, один из которых в кожаной куртке, тут же кинулся к Лике.   Когда её немного привели в чувство, обмыв лицо водой, она с трудом шевеля губами, произнесла:
— Коля…Колечка…убил этого гада…
Комиссар партизан, Артём Седой, заинтересованно посмотрел на молодого человека, тупо смотревшего в никуда.
— У него шок. Видать впервые, — сказал один из красных. – Но молодец. Мы бы не успели.

Седой приказал партизанам приподнять Лику, а сам подошел к Николаю и присел на карточки.
— Как вы себя чувствуете, молодой человек? Эй, вы слышите меня?
Николай безразлично посмотрел на комиссара:
— Вы кто?
— Мы – те, кто пришел защитить народ.
— Еще одни защитнички, — безжизненно прошептал Николай. – Они…они убили её…Вешать…Вешать. Я буду их вешать.
— О, юноша. Вы не в себе. Зачем же сразу вешать? На всех веревок не напасешься. А вот свинца у нас предостаточно.
— Они убили её…
— Нет. Но еще пару минут и это бы произошло. Благодаря вам, она жива.

Судзиловский встретился глазами с Ликой. Её изуродованное кровоподтёками лицо было прекрасно. Он подумал, что только тогда, наверное, человек становится тебе родным, когда ты, видя его в ужасном состоянии, любишь его еще больше, еще крепче. Сейчас он думал, что если бы она потеряла способность передвигаться, то он ничуть бы не побрезговал выносить за ней утки и помогать ей выполнять самые интимные процедуры. Николай подполз к нё ногам и упал на них лицом. Она опустила на его голову руку и стала медленно гладить, приговаривая:

Ты…ты мой защитник….Прости….прости, родненький. Я так виновата перед тобой….
— Нет, нет, — повторял он, целуя её руки и слизывая с них кровь. – Ты ни в чем не виновата…Это я…я так надолго оставил тебя…
— Да… — слабо улыбнулась она. – Аж на целый день оставил…. Я такое натворила…
— Не говори так….
— Я должна, милый. Должна тебе сказать. Ведь именно я вложила взрывчатку в карету губернатора… Это не человек, а живодёр. По его приказам евреев семьями закапывали на яру. Послушай…послушай же меня….родненький. У меня всё смешалось в голове, я тебя люблю очень, но и эти люди, против которых ты воюешь, стали мне по-своему дороги. В театральной студии я сошлась с группой подпольщиков, пока ты был в Житомире. И я взглянула на этих людей – как на спасителей. Они во многом меня убедили и заставили переосмыслить жизнь по-новому. Я хочу, что бы наш ребенок родился и жил в самой лучшей стране при самой лучшей власти, которая приносит мир на землю, а не сеет распри, зло и смерть. Я боялась….я так боялась тебе всё рассказать… Я ведь не хочу оставаться одной больше. Не хочу. Мы встретились с тобой однажды и поняли, как мы были одиноки до этой встречи. Но мы станем еще более одинокими, если расстанемся. Я знаю это…..просто знаю и всё. А сегодня мне предложили участвовать в этом покушении…
Она закрыла глаза и поморщилась от боли в спине.

Николай целовал её, замазывая ранки у губ слюной. Слёзы стекали из её глаз и капали ему на шею. Партизаны вышли за дверь, заодно покараулить, чтобы никто не появился. Он гладил её в своих объятьях и ничего не спрашивал. Он не обвинял её ни в чем. Не хотел даже слышать обо всей этой грязной войне, где брат поднимает руку на брата, а сын на отца. «Если она так поступила – значит должна была так поступить». Но и Седой не был похож на тех зверей, ужасами о которых была переполнена людская молва. Николай как-то быстро проникся симпатией к комиссару. Возможно потому, что ему было с кем его сравнить. Он презрительно взглянул на околевший труп дяди и еще крепче прижал к себе Лику. «Что же будет»?
— Что же теперь будет с нами? – угадала Лика его мысли и тут же озвучила тонким, непривычно болезненным тоном. – Что же будет?
— Всё теперь будет хорошо, — мягко, стараясь не выдавать волнение, отвечал Николай. – Я пришел к тебе с новостями: я свободен и мы теперь можем пожениться.
— Как чудесно, — прошептала Лика. – Милый, ты так долго этого хотел…
— Мы….мы хотели. Ликусь….я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Лика потерлась щекой о его рубашку и тихо прошептала, вдыхая аромат его одеколона:
— Я согласна…. Коленька…у нас будет замечательный мальчик. И мы никогда не расстанемся. Никогда. Эти люди, — она указала на дверь, за которой стояли партизаны. — Они замечательные. У нас с тобой будет счастливая жизнь, в счастливой стране – без войн и убийств. И наш мальчик будет ходить в школу и всё у него будет, мы будем его любить и никому не позволим над ним издеваться. А ты….ты мой защитник. Навсегда….навсегда.

В камеру заглянул комиссар Седой.
— Прощенья просим, но нам пора.
Лика встрепенулась и схватила за руку Николая.
— Коленька, нам надо уходить. Скоро здесь будет полиция. И ты с нами. Через два дня Красная Армия войдёт в Киев освободительницей, и мы с тобой потом поедем в Крым, как мечтали, да?
— Нет.
Комиссар и Лика переглянулись.
— Что значит «нет»? – переспросила она.
— Видишь ли, Лика. Я…я должен остаться. Понимаешь?
— Но почему? Почему же? – со слезами на глазах потребовала она. – Ты…к ней? Скажи, ведь ты не любишь её? Я дура, что я такое говорю…
Николай прижал её к себе, слизывая слёзки с шёчек.
— Миленькая моя, ну что ты. Только ты. Только ты есть у меня и этот маленький пока еще неродившийся, но родной мой человечек. Но, видишь ли, я так не могу. Я ведь присягу принял. И как офицер, не имею права…это бесчестье. Не пристало мне – представителю рода Судзиловских бежать, как трусу. Я не хочу, чтобы вся моя семья прокляла меня, не хочу выглядеть, как…
Он не договорил слова, боясь обидеть Лику, понимая, что сейчас она с ними. Но Лика поняла это слово. И понял это слово комиссар Седой. Он подошел к Николаю и, глядя ему прямо в глаза, сказал:
— Вас расстреляют.
— Нет. Я выпутаюсь как-нибудь. К тому же я ранен, скажу, что напали какие-то бандиты и вот, что случилось. Свидетелей, слава Богу, нет. Кстати, а где Глотов?
— Хотел сбежать, но наш Кузьмич всыпал ему под лопатку и тот свалился в канализационный люк. Туда ему и дорога – рассмеялся командир. Став абсолютно серьёзным, комиссар пожал руку Николаю и сказал:
— Спасибо вам, юноша. Я буду крайне удивлен, если ваше имя останется безвестным. Но если вам или вашим детям когда-нибудь понадобится помощь, знайте, что и в Красной Армии есть люди, для которых понятия чести и достоинства кое-что значат. И вы всегда можете рассчитывать на этих людей.

Знал бы комиссар, что его помощь очень даже понадобится. Он с восхищением смотрел на Николая и сожалел, что этот юноша так фанатично предан присяге, долгу, чести совсем другой армии. «Если бы он понимал, на какой стороне правда и справедливость, я бы дал ему поручение и направил бы в стан врага, но пока….пока парень не готов к этому…вспылит и дров наломает…он должен сам до всего дойти. А Лика поможет. Лишь бы только ему повезло сейчас у белых…».

Лика бросилась на шею Николаю:
— Коля…Коленька….. Что ты делаешь? Ты уходишь к белым и будешь воевать против этих людей?
— Не тревожься, счастье моё.  По последней резолюции командования я знаю, что наша Добровольческая армия отходит за город биться не с большевиками, а уничтожать банды Петлюры и Махно. Затем они двинут на Кавказ, а я подам в отставку и вернусь к моей звёздочке героем!

— Но тебя же…с тобой может случится несчастье.
— О, нет. Я везучий. Когда-то, мы с гимназическими друзьями гуляли на даче и только под утро завалились все спать. Но вскоре, кто-то из наших встал поставить чайник и только зажёг спичку, как протекающий газовый баллон так рванул, что упала даже калитка во дворе. Трёх моих друзей разнесло по всему домику, и крыша рухнула на нас. А у меня было лишь лёгкое сотрясение и я, задыхаясь, еле выбрался из завалин. Подпортил себе лёгкие, но остался жив.
— Господи, обещай, обещай, что с тобой ничего не случится.
— Обещаю, любовь моя. Перебьём все банды, и вернусь к тебе. Обязательно.
— Только умоляю тебя не признаваться в убийстве полковника.
Николай смотрел на Лику и целовал её лицо, нос, глаза, брови и затем что-то вспомнив, снял с шеи образок и передал Лике:
-Вот…это наш фамильный. Что бы со мной ни случилось, я хочу, чтобы ты передала его нашему сыну или дочери.
— Любимый, не говори так! – Лика прижалась сильнее больной щекой к его груди и зарыдала. Николай сам еле сдерживал слёзы.
— Прошу вас, господин комиссар, — обратился он к Седому. Тот взял под руки плачущую Лику и вывел из камеры.

Вдруг камера опустела. Дианка с Максом, недоумевая, не могли произнести ни слова. Мыслей было так много, но все они безжалостно противоречили друг другу. Появилась Клио.
— Я вижу, вы в полном непонимании, ребятки, — улыбнулась она.
— Вы знаете, — начала Диана. – Я никогда не пойму мужчину, который добровольно идет на смерть, бросая свою беременную женщину.
— А я его понимаю, — сказал Макс. Но Диана продолжала, не сомневаясь в позиции Макса.
— Неужели же он и вправду верит в то, что всё пройдёт благополучно? Глупо!
Клио совершенно серьёзно ответила:
— Есть люди, для которых слова честь, совесть, благородство, долг – всего лишь пафосные лозунги, не имеющие под собой реального веса. Для Судзиловского эти слова были высечены кровью и были святыми. Он жил так, как говорил. Он любил и не скрывал, он ненавидел и тоже не скрывал. Он был честен на свою беду, и сердце его болело за судьбу отечества, а без благополучия отечества он не видел счастья и для своей семьи. Да, вы правы, трудно поверить в то, что всё пройдёт хорошо. И он тоже опасался этого. Но Николай слишком доверял людям и действительно верил в то, что зверства его дяди будут преданы огласке и позору. Но что самое страшное, пока она шёл к белым, он размышлял и вдруг не захотел этого позора. Это ведь означало несмываемое пятно на весь его род – представитель их фамилии оказался изувером и посмел так издеваться над женщиной, тем более, над матерью его ребёнка! Немыслимо огласить это! Он собирался обвенчаться с Ликой и официально представить её всей семье – как законную супругу, как только они приедут в Житомир. И Николай считал, что рассказав правду о дяде-убийце, он бы обесславил на весь свет добрую фамилию Судзиловских. И он….он скрыл бесчестье своего дяди от следственной комиссии военного трибунала штаба генерала Деникина.

Макс с Дианкой в один голос крикнули:
— Как скрыл? Самоубийца! Безумец! Что же он, как он выкрутился?

Клио печально глянула в сторону и прорезала глазами пространство. Сквозь него Дианка с Максом наблюдали, как перед генералом Драгомировым стоял навытяжку подпоручик Судзиловский и выслушивал обвинения перевязанного бинтами с ног до головы, еле живого штабс-капитана Глотова в убийстве полковника Карума.
— Более того, по нашим данным он долго скрывал свою принадлежность к партизанам и даже помогал им в организации ряда террористических актов.
— Это ложь, — ответил подпоручик.
— Кроме того, он лично участвовал в покушении на главнокомандующего, находясь в тесном сговоре с Ликой Погодиной, и сожительствовал с нею. Он нарочно напросился в адъютанты к Его Превосходительству, полковнику Каруму, чтобы выведывать планы нашей армии и, в конце концов, привел в действие приговор большевиков относительно господина полковника.
— Что можете возразить на это? – нервно спросил генерал Драгомиров. Николай посмотрел ему в лицо и прямо в глаза ответил:
— Я считаю речи господина Глотова полным бредом его воспаленного разума. Но раз есть свидетель, мне отпираться глупо: я застрелил полковника, но ничуть не раскаиваюсь в содеянном. И если бы ситуация повторилась, я поступил бы точно так же.
— Вы соображаете, подпоручик, в чем вы признаётесь?
— В полной мере. Я же не Глотов.
— Не понимаю, — развёл руками генерал. – Но причина? Должна же быть причина? Зачем вы стреляли в своего родственника?
— Этого, господин генерал, я никогда Вам не скажу.
Драгомиров подошел ближе к Николаю и в лицо зашипел:
— Никогда? Ах, никогда! В таком случае, Вашему «никогда» осталось жить ровно час. Вы…вы на честь семьи наплевали. Нет. Вы не достойны носить даже эту древнюю и славную фамилию. Вы предатель и мерзкий убийца. По законам военного времени вы будете расстреляны. Увести.

Николай улыбаясь, принял этот приговор и зашагал к двери. Через час его привезли к тому самому пляжу, где когда-то повстречались два одиночества. Но не было рядом Лики. Не было её рук, обматывающих плечо бинтом и виновато спрашивающей, не туго ли. Не было её дивного смеха и аромата шёлковых прядей волос, вечно спадающих на лоб. Уже не было ничего. Он стоял перед строем солдат, но он не видел их. Перед глазами была порхающая в летнем платье Лика, и он говорил ей: «Не покидай меня…», и как только она протягивала к нему руки и хотела ответить, грянул залп.

Клио закрыла пространство и спросила:
— Вскоре семье Судзиловских станет известно о поступке их сына, но только той его части, которой придерживался военный трибунал, и отец – человек высокой чести и нравственности, но такой же невоздержанности в эмоциях, проклянёт сына, вычеркнет его из завещания и с тех пор имя Николая Судзиловского будет предано забвению.
— А его дети? – спросил Макс.
— Ах, да. Дети. Сын от Милочки Рубцовой, с которой он развёлся – Сергей Судзиловский будет отправлен в детский дом. Семья побрезгует воспитывать сына гулящей потаскухи и подлого предателя-убийцы. Сергей так и не узнает о тайне их рода и не сможет рассказать своей дочери, Алисе – вашей бабушке, Диана, об истинной причине происшедшего летом 1919 года. Ну а у Лики Погодиной родилась девочка, Настенька, которая до самой своей смерти носила на шее образок, храня память о своём отце, которого так никогда и не видела.
Диана спросила:
— Лика узнала, что с ним произошло?
— Да, поначалу она очень его ждала и бежала на любой стук в дверь, затем горько переживала и даже предполагала, что он уехал к этой Миле. Но спустя месяц в её квартиру позвонили. На пороге стояла женщина, которая тут же представилась Людмилой Рубцовой. Они как-то сразу узнали друг друга и долго-долго стояли с немым посылом во взгляде  – Мила свысока и с презрением, а Лика – прямо, но с надеждой узнать о судьбе её Коленьки. Мила произнесла только одно: «Если бы не ты, он бы остался жить, вшивая большевичка. Ты сбила его с пути». И чтобы добить обескураженную и ничего не понимающую соперницу, сделала страшный укол в её душу.
— Господи, — воскликнула Диана. – Говорите же! Говорите.
— Она ей дала копию приговора трибунала из штаба Деникина. Когда Лика прочитала о расстреле Николая, она упала без чувств. Мила достала из сумочки косметичку, посмотрела на себя в зеркальце и, улыбнувшись, ушла прочь.
— Тварь, — произнёс Макс. – А Лика? Что стало с ней?
Лика три недели пролежала в горячке после встречи с Милой. Впоследствии она так и не вышла замуж. Она очень быстро постарела, но каждое утро, вставая с постели, выходила на балкон и, прижимая к груди какую-то игрушку, произносила в небо три слова: «Всегда с тобой». Никто, кроме неё, не понимал их значения.

Дианка всхлипнула и прижалась к Максу.
— Как это жестоко… Как это… Хотя, я её понимаю. Если бы не дай бог, с Максом что-нибудь случилось, я бы тоже больше….никогда уже….никогда…
— Глупенькая, — улыбнулся Макс, целуя в голову Дианку.
— Сам ты дурачок, — обиделась Дианка и слёзы сами стекли по её щекам. А он стоял  и слизывал эти прекрасные радужные бриллиантовые стразы. – Как жаль, что ничего нельзя изменить. Как обидно, что только мы знаем теперь эту страшную тайну и никто…никто нам не поверит….

— Поверит! Поверит! – крикнул Макс. – Я знаю, что надо делать. Уважаемая, Клио, у меня к вам серьёзное деловое предложение.
— Прошу вас, Макс. Но предупреждаю, сделка с историей еще никому не приносила пользы. В конце концов…
— О, нет! Ничего такого, — поспешил успокоить музу Макс. — Мы не вправе что-либо изменить в истории, её и без нас кромсали бедную вдоль и поперёк, соединяя несоединимое и разрывая неделимое, называемое белое чёрным и наоборот, но кое-что мы можем сделать.

Дианка оторвала голову от груди Макса и внимательно прислушалась. – Если мы не можем спасти Судзиловского, то почему бы нам не помочь хотя бы его потомкам?
— Что вы хотите этим сказать? – пыталась догадаться Клио, но план Макса был прост.
— Никто, кроме штабс-капитана Глотова не знает истинной причины происшедшего, а почему бы нам не сделать так, чтобы узнали все? И если Николай не захотел накрывать тенью позора весь род, скрыв преступление его дяди, тем самым навлекши на себя проклятья семьи и собственную гибель, то я бы не был столь щепетилен к такого рода вещам и раскрыл правду потомкам. Конечно же, с разрешения единственной среди нас представительницы рода Судзиловских.
— Но, — сказала Диана, — если мой прапрадед посчитал нужным так поступить, я не вправе…
— Он бы нас сейчас простил, — твёрдо сказал Макс.
— Простил?
— Безусловно. Он ведь был так глубоко убеждён в чистоте и непорочности рода, что и предположить не мог, что вскорости вся семья опозорит себя проклятьями в сторону невинного. Отречение от сына – это грех! А его папаша не пожелал даже разобраться в этом.
Клио посчитала нужным вмешаться:
— Нет ничего удивительного, ведь Николай был не родным, а приёмным сыном.
— Вот как? – воскликнули оба.
— Да. Настоящая его мать умерла, а отец – очень бедный человек, по нищете своей продал опекунство над своим годовалым сыном бездетной семье богачей Судзиловских.
Диана воскликнула:
— Тогда мне понятна реакция его отчима. Родной отец вряд ли бы так поступил.
-В вас сейчас говорит чистая наивность вашего предка, — улыбнулась Клио. – Однако я поняла вашу мысль, Макс. Не стоит относиться к семье, поступившей подло, столь же щепетильно.
— Я уже на всё согласна, — вздохнула Дианка. – Что ты предлагаешь, дорогой?
И Макс рассказал свой план.

Через минуту история вернулась обратно, Макс с Дианкой вновь оказались в камере, где прощались Лика с Николаем, а комиссар стоял за дверью и поглядывал по сторонам.
— Не бойтесь нас, товарищ Седой, — поспешила успокоить его Дианка.
— Кто вы, молодые люди и здесь? Вас подослали?
— Ну как нас могли подослать? Мы даже одеты по-другому. Мы из 21 века.
— Что-что? – спросил комиссар, схватившись за кобуру. Тут вмешался Макс.
-Послушайте, мы знаем, что произошло и знаем, что будет дальше. В этой стране победит Советская власть и все люди будут жить в счастливой стране и петь про то, как хорошо в стране Советской жить. А дети будут носить значки с профилем вождя Ленина и благодарить другого вождя за их счастливое детство.

Лицо Седого вытянулось, и он внимательно осмотрел странных людей. Макс спокойно продолжал:
— Но в этой счастливой стране останутся несчастными две семьи, потерявшие мужа и отца. И всю жизнь из поколения в поколение все будут проклинать только одного человека, детям и внукам своим под страхом проклятья запретят даже произносить его имя – имя Николая Судзиловского.
— За что? Он же герой! – быстро отреагировал Седой, не успевая задуматься над тем, откуда им всё это известно.
— Разве мало героев забыто? А иные оклеветаны до сих пор.
— Это несправедливо, — сказал Седой.
— И мы просим вас восстановить справедливость. Тем более что сейчас в камере находится прапрадед вот этой юной особы.
Комиссар взял за плечи Диану и повернул её то в одну сторону, словно выбирая товар. Он хотел убедиться, не сон ли это.
— Да, вы не простые люди. Что я могу сделать для восстановления этой самой справедливости?
— Нам нужна бумага от вас, с печатью о том, что здесь произошло. Это всё-таки документ, а такие дворянские семьи, как Судзиловские в том числе, очень уж доверяют всяким символам и для них иная печать, пусть даже представителей вражеского лагеря – достаточное доказательство и основание невиновности их предка.
Пока Макс говорил еще что-то, Седой тут же составил протокол, который скрепил необходимыми печатями.
— Скажите, ребяты, а там, в вашем будущем, вы случаем не слыхали ничего о Седом?
— Нет, ответила Диана, пожав плечами и пряча за пояс бумагу. – Но если что-то узнаем….
— Не стоит, я уж сам как-нибудь……в своё время. Так и должно быть. А вы….вы молодцы.

Страшная гражданская война закрутила в своей смертельной воронке двух любящих людей, которые не желали войны, они хотели любви и счастья. Они тоже, как и вы, хотели вставать по утрам и вместе пить чай, они тоже, как и вы, хотели надевать свои лучшие наряды, они тоже, как и вы, хотели услышать смех своих детей. Не встанут…не наденут…не услышат.

Этих двух людей перемололо, перекрутило, перетрясло в горниле огненной борьбы, а они так хотели жить в мире. Но даже в самых суровых условиях, оказавшись по разные стороны баррикад, их души всё равно продолжали летать вместе, согревая друг друга от зябкого одиночества. И тогда, гражданская война, восхищенная тем, что любовь оказалась и тут сильнее, использовала свой последний джокер – она разъединила их тела. Навсегда…..навсегда….навсегда….

Тепло попрощавшись с госпожой Клио, Макс с Дианкой отправлялись в Литературию, где со времени их отъезда в Историю, прошло уже два месяца.

Views All Time
Views All Time
419
Views Today
Views Today
1
(Visited 11 times, 1 visits today)
14

Всем привет от королевы!

Бам-бам-мяу!

Автор публикации

не в сети 3 часа

Lady Karina

13k

Алло! Мы ищем таланты!

Россия. Город: Харьков
28 лет
День рождения: 27-05-1989
Комментарии: 2495Публикации: 387Регистрация: 04-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный автор
  • Активный комментатор
  • Почётный Литературовец
  • серебро - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ

9 комментариев к “6 Путешествие «Тайна рода Судзиловских» — 5 Часть”

  1. Какая трагедия! Сопереживаю несчастным cry А сколько таких трагедий было, не сосчитать. 

    Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
    2
    1. А сколько безвестных….пропавших без вести, закопанных, утопленных…Единственное, что историкам удалось раскопать о Судзиловском, это то, что в 1919 году он действительно вступил в Добровольческую армию Деникина и всё….больше никто ничего о нем не слышал. Обо всех прототипах «Дней Турбиных» известно. А о нём ничего….

      2
      1. Неудивительно. Тогда было очень смутное время. 

        Надеюсь на ответный визит. Мои произведения здесь: http://rockerteatral.ru/lichnyj-kabinet/?user=43&tab=groups
        2
    1. "Революции уничтожают сначала своих врагов, а потом своих детей!" 
      В этой "счастливой" было больше несчастных, просто об этом не принято было говорить! Мои бабушки и дедушки ведь ничего нам не рассказывали! Но бывало, что иногда не выдерживали, и столько было горечи в их словах, особенно когда разговор касался веры! Уничтожив  духовенство, здания и предметы культа, уничтожили то, чем были сильны русские — веру!!

      Наталья Яшина
      2
      1. Вот-вот. Уничтожена и вера и культура и сам человек. Другим был человек. Уничтожен целый класс — дворянство  — настоящая аристократия. Такими были в наше время только Алексей Баталов, Вячеслав Тихонов, Кирилл Лавров, например. А теперь что… Ксюшу Собчак наградили дворянством…. 

        2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *