6 Путешествие «Тайна рода Судзиловских» — 2 Часть

Публикация в Книге: РОМАН - \"Страна Литературия\" - Путешествие 6 - \"Тайна рода Судзиловских\" - (леди Карина)

Категории Книги: романы (приключения)

foto_63901

Киев… Древен да седовлас Киев, умываясь декабрьской слезой Днепра, застыл в ужасе ожидания пред теми, кто явится на этот раз. Четырнадцать раз менялась власть в городе за последний год. Четырнадцать масок менял он и сколько их еще будет; он тяжко вздыхал и что-то про себя бубнил старинными колоколами  — что-то философское, что-то заунывное, а может, читал молитву – за упокой…за упокой….но о чем бил, к чему взывал – да кто там разберёт в тот хаос 1918 года.

Киев….Древний Город гудел окраинами – взрывами, пожарами, опустошением и разрухой. Сам же город изнутри как-то сжался весь, ощетинился и огрубел. Шла гражданская война.

«Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии. За каменными стенами все квартиры были переполнены. Свои давнишние исконные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволею впуская новых пришельцев, устремлявшихся в Город. Бежали банкиры, купцы, адвокаты, общественные деятели. Кокотки. Честные дамы из аристократических фамилий. Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров. Вся эта масса, просачиваясь в щель, держала свой путь на Город….
Город разбухал, ширился, лез, как опара из горшка. Под Городом стреляли…..»

Таким виделся город в те декабрьские дни 1918-го года Михаилу Афанасьевичу Булгакову – молодому врачу-венерологу, а точнее не так ему, как его героям из пьесы «Дни Турбиных». И пусть историческая правда была чуть-чуть не такой, но писатель сделал всё для создания нужной атмосферы напряжённости, беспредела и общей потерянности людей, с ужасом пытавшихся заглянуть в будущее их Города. Да и было ли оно – то будущее. Да и с кем?
Немцев ненавидели за то, что они пришли и установили свои порядки, ничем не отличающиеся от местных угнетателей, вернув помещикам право на их частную собственность. Гетмана Скоропадского — спасителя украинского народа от заразы большевизма тоже не любили за дружбу с немцами и за возвращение панства. Большевиков ненавидели просто потому, что они сплошь все «жиды и комиссары», ну а Петлюра….. как вам сказать. Он, конечно же, из народа, бунтарь, националист, ратующий за права украинского народа и независимость, но со временем все его речи остались лишь речами, и больше ничего. К тому же страшные бесчеловечные еврейские погромы, которые устраивали его разрозненные войска, ужасали и отворачивали народ от этого бандита, преследующего тоже свои цели.

— Да-да, — подтвердил появившийся Гайди, — вот именно теперь со дня на день киевляне ждут очередного нашествия петлюровцев; белогвардейские войска гетмана при поддержке немцев готовятся к отражению неприятеля, хотя в обоих штабах царит паника и разврат.

Макс с Дианкой обозревали прекрасный город храмов и церквей. Он всё равно был реально прекрасным. И каждый житель не верил, что такой город может пасть на колени перед вражеской заразой – красной ли или же белой или же любой другой цветной. Людям хотелось уже просто стабильности и хоть какой-нибудь, но нормы жизни. Нормы….просто нормы. А четырнадцать властей за год – это уже слишком.
— Магистр, — обратился Макс. – Мы здесь увидим настоящую белую армию?
— Увидите, друзья мои, — заверил Гайди, запахивая ворот полушубка.
— Удивительно, — продолжал Макс. – Меня всегда интересовало, почему у всех детей дедушки все непременно были красноармейцами, рабочими, крестьянами. А где же делись те, что были белогвардейцами, врангелевцами, колчаковцами или же просто помещиками? Не всех же поубивали и не все в эмиграцию попали. Правда, одну княжну я уже встретил.
Макс прижал к себе замерзающую Дианку и стал дыханием согревать её розовые пальчики. Она тоже сказала:
— Мы кстати, магистр, по этому же поводу здесь.
— Я вас понимаю. И познакомлю с удивительными людьми. Мы отправимся в дом, который был очень хорошо знаком самому Булгакову.
-Мы увидим его? Автора «Мастера…»? – изумилась Дианка.
— Нет. Но действие его пьесы происходит в настоящем доме Булгаковых. В пьесе они – Турбины. Старший брат Алексей – мы узнаем в нём самого Михаила Афанасьевича, средняя сестра – Елена и младший брат Николка. Все остальные гости этого дома – они однокашники или просто знакомые автора, появлявшиеся в то время в его жизни. Да. Это почти автобиография, но она не о войне. Она о доме, о семье, пытающейся сохранить в доме атмосферу того мира, того прошлого времени, ушедшего навсегда, когда кремовые шторы закрывали тебя от бед окружающего ужаса за окном, а за огромным круглым столом под зелёным абажуром лампы собиралась большая веселая семья профессора Афанасия Булгакова.
Был мир. Лилась музыка, читались стихи, по выходным гуляли в парке, и чтобы ни происходило вне дома, всегда можно было вернуться в семью и почувствовать тепло и защиту. Вот это тепло и пытаются сейчас сохранить Турбины. А завтра им придется его и защищать с винтовками в руках. Но сегодня – последний вечер перед бойней…возможно, последний вечер погибающей интеллигенции, последний вечер думающей, культурной России, последний вздох, живой крест и путь на плаху. Но это завтра…завтра. А сейчас…хотите познакомиться с ними?
— О, да! – воскликнули оба.
— Мы уже почти пришли. Видите, вон там с пригорка вниз идет дорожка, а слева двухэтажный дом, похожий на шапку генерала под снегом. Вот это дом Турбиных.

-Где-то в этой семье мы встретим моего прапрадедушку.
Гайди переглянулся с Максом. Тот вкратце всё рассказал ему и вручил записку от Алисы Сергеевны. Магистр с серьёзным вниманием отнёсся к такому повороту.
— Знаете, друзья, я ничего не слышал о таком прототипе. Даже не предполагаю, кто бы из семьи мог быть тем, кого вы ищете. Но…учитывая просьбу дражайшей Алисы Сергеевны, и поскольку тайна вашей семьи её тоже крайне тревожит, пожалуй, мне удастся познакомить вас с госпожой Клио.
— Муза Истории? – спросила Дианка.
— Браво, мисс! Ваши путешествия по Литературии не проходят бесследно.
— Немыслимо! – удивилась она. – Откуда-то из глубины мозга вдруг выпрыгнула эта информация.
— Не удивляйтесь, милая Диана. После того, как вы ступили на нашу землю, определенные подотделы вашего мозга активизировались и максимально, хоть и незаметно от вашего сознания, сконцентрировались на исключительно литературных знаниях. Это значит, то всё, что вы когда-либо слышали или читали, связанное с нашей темой, в готовом каталогизированном виде «выпрыгнуло» наружу, как вы выражаетесь.  Пользуйтесь теперь. Да, это муза Истории. Прекрасная женщина. Она видела такое, что и не снилось вашим заносчивым историкам, мнящим исторически верными только свои данные.
— Замечательно! – сказала Диана.
— Но прежде всего, попробуйте отыскать вашего родственника здесь, у Турбиных. Тем самым и госпоже Клио поможете ускорить поиски по результатам ваших расследований.
— Идёт! – согласились оба и направились под видом племянников автора в дом по Алексеевскому спуску.

Как же тепло было внутри дома и как всё не из современного мира. Мебель, будто сделанная из сказочного красного дерева, гобелены на стенах, расшитые небесными швеями и огромные массивные подсвечники на камине, в жерле которого пылал согревающий огонь. Хозяева дома приветливы и милы оказались к Максу и Дианке, они тут же предложили им присесть в креслах у камина и чувствовать себя по-домашнему.

Домашняя обстановка, к сожалению, не могла спасти от скрытой тревожности, которой были пропитаны сердца двух братьев и их сестры. Когда умирала их мать, последними словами её завета были «Живите…дружно» и они, конечно же, были вместе. Но Алексей Васильевич всё глубже и глубже погружался в свои думы, и они не радовали полковника артиллерийского дивизиона, строящего всевозможные планы завтрашнего боя, Елена Васильевна, прильнув лицом к замерзшему стеклу окошка, пыталась разглядеть хоть что-то, напоминающее лошадь извозчика, с которым она тревожно ожидала своего мужа, а юнкер Николка терзал свою подругу гитару, стараясь как-то укрепить дух семьи и её расшатанные нервы:

«Здравствуйте, дачницы!
Здравствуйте дачники!
Съёмки у нас уж давно начались…
Гей, песнь моя!.. Любимая!..
Буль-буль-буль, бутылочка
Казённого вина!!
Бескозырки тонные,
Сапоги фасонные,
То юнкера-гвардейцы идут…»

Диана подошла к Елене Васильевне и тоже прислонилась щекой к стеклу, ей передалось внутреннее состояние хозяйки дома. Диана тонко улавливала такие вибрации натянутой струны, ей или становилось тяжело с таким человеком или она проникалась сочувствием и непременным участием. Елена приобняла Дианку, накрыв её плечи пуховым платком, и спросила куда-то вдаль:
— Где же мой муж? Сказал, что приедет утром, а сейчас девять часов, и его нет до сих пор. Уж не случилось ли с ним чего?
— Не волнуйтесь вы так, Елена Васильевна, — тихо произнесла Дианка. – Вон какая метель. Не каждый извозчик согласится в такую погоду…. Наверное, ждёт подходящий экипаж.

А вот и звонок в дверь. Измученный, уставший и ужасно обмороженный вошёл друг детства семьи Турбиных, штабс-капитан Виктор Мышлаевский. Грубое смуглое лицо в оспинках и сизый то ли с мороза, то ли от водки нос – не главные достоинства этого человека заметила Дианка. Как только он начинал говорить, в его глазах начинало светиться такое тёплое добродушие, что, наверное, она согласилась бы остаться с ним наедине и была бы уверена в своей полнейшей безопасности. Он говорил с хрипотцой, играя несколько казарменными шуточками, но даже этот грубый юмор был настолько тонко облечён в правильную форму и подавался кстати и незлобиво, что ты тут же уверовал в то, что в свете сейчас такой этикет и он великолепен. Виктор Викторович, то ли иронизируя о себе самом, то ли смеясь над всеми остальными, но прямо с порога начал выплёскивать проклятия. Он еле добрался до Города, его воинская часть стояла в обороне на окраине, в метель, мороз – ни присесть, ни спрятаться, ноги у Мышлаевского задубели, а несколько пальцев отморозились так, что он уже мысленно попрощался с ними.
— Неужели же они не могли дать вам  валенки и полушубки? – удивился Алексей.
— Кабак! – крикнул в гневе Мышлаевский. – Нас погнали, в чём были. Сутки на морозе в снегу простояли. Нас было 40 человек. Приезжает эта лахудра – полковник Щёткин и говорит: «Господа офицеры, вся надежда на вас. Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских…. С нами бог! Через шесть часов дам смену. К чёрту! Сменил только через сутки. Вот так, Алёша, зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь заснуть: заснёшь — каюк».

Макс смотрел на офицера и не мог оторвать взгляда. Ему хотелось слушать его…каждое его слово было пропитано не только спиртом, но и болью. Казалось, что этот человек – честный воин, но настолько потерянный и одинокий, что и сам уж не верит, ради чего было стоять и кого защищать, если даже весь штаб, забыв об его существовании, спокойно жрал коньяк у себя в вагончиках, роняя и честь и совесть.
Но этот человек всё равно будет стоять на морозе и пусть что угодно говорят о непобедимой красной армии, Макс готов был плюнуть в лицо любому, кто сказал бы, что в белой гвардии не было мужественных героических солдат, совершивших немало подвигов, только о них никто никогда не вспоминал…. И одним из таких героев, безусловно, был Виктор Викторович Мышлаевский.
«Мог ли он быть Судзиловским в жизни? Вполне. Тот, правда, был подпоручиком, а этот штабс-капитан, но для друзей Булгаков мог чуть-чуть и приукрасить, никто бы его не обвинил». Размышления Макса прервал пронзительный звонок в дверь, будто кто-то специально вдавил кнопку, да так и примёрз к ней. Однако такая энергия звука мощно всколыхнула всё пространство и Диана даже заметила, будто языки пламени огня в камине даже замерли в тревожном ожидании: «Ну, кто же ты, путник, несчастный? Явись на свет зелёной лампы». Большая по ширине фигура человека в пальто, застёгнутого на все пуговицы, переминалась с ноги на ногу, растаптывая принесенную с улицы на калошах сапог грязь со снегом.

«Какой неказистый увалень, — подумала было Дианка, и сразу же машинально дала исключительно женскую оценку: Нет, я бы такого не полюбила». Правда, сам слегка неуклюжий вид человека с чемоданом в одной руке и с узелком в другой, не вызвал ни у Турбиных, ни у Макса с Дианкой никаких волнений, что-то внутреннее в нём говорило наружу: «Не бойтесь меня. Я хороший, но ужасно рассеянный. Простите меня, я постараюсь не задеть ничего, чтобы не разбить».
Диане даже хотелось подойти к нему и погладить по плечу, чтобы успокоить его расстроенный вид. Оказалось, что молодого человека звали Лариосиком и он был родственником мужа Елены Васильевны и приехал из Житомира. У Макса сразу же сложилось мнение, что этот недотёпа, с плоскостопием обеим ступней, близорук и тучен, уж никаким образом не мог походить на того красавца с фотографии альбома Алисы Сергеевны. Ничего породистого и представительного не внушал Максу вид этого юноши. Не то что Мышлаевский – этот лихой офицер, уверенный, подтянутый, в глазах которого был и ум острый и горький сарказм глубокой задумчивости: «Мне за державу обидно…». А этот показался Максу чисто тюфяком: «Такого и в армию-то стыдно брать».

А Лариосик, растоптав по полу свечку, выпавшую из канделябра на каминной полке, читал всем собравшимся письмо своей мамы, которое она написала для Турбиных:
— «Милая, милая Леночка! Посылаю к вам моего мальчика прямо по-родственному; приютите и согрейте его, как вы умеете это делать. Ведь у вас такая громадная квартира…Мальчуган поступает в Киевский университет. С его способностями невозможно сидеть в Житомире, терять время…».

«А он мил, — думала Дианка. – Правда, слишком застенчив и крайне поэтичен, но это его не портит, а даже странным образом гармонирует с его полноватой фигурой. От него пахнет печеньем». Лариосик вошел в эту семью не как варвар, он вошел как недостающая звёздочка в общей мозаике. Такие звёздочки будут еще появляться сегодня ночью в этом доме, и будут они удивительными, блестящими, но желанными. Диана думала, как же холодно снаружи. И не только потому, что мороз, а потому что разруха в душах, смятение, потому что бросили карбид в воду и он зашипел и растворился. Но вот только качество воды стало дрянным. А ведь Турбины и те, кто теперь к ним стремился, знали качество хорошее, нормальное, разумное и светлое. Они привыкли, чтобы к ним относились по-человечески, а не раздевали на улице догола или врывались в дом и именем своей революции экспроприировали всё, что могли надеть и обуть. Вчера привезли в гробах убитых офицеров из Печерска, а сегодня зарезали старика-еврея на мосту, так и лежит…так и лежит там…. Что происходит? Что с вами стало, люди? Молчат люди, боятся, как бы и к ним не заявились.
Но в дом к Турбиным шли, чтобы отогреться, чтобы поплакать, чтобы успокоиться, чтобы просто выжить и забыться от ужаса за окном.
Собираются звёздочки в доме, но появлялись и кресты. Звонок в дверь. Сердце Елены екнуло, и она тут же почувствовала: «Да, это он. Наконец-то».

На тёплом фоне благородного великодушия семьи Турбиных, душевной чистоты и наивности Лариосика и искренней преданности Мышлаевского своему долгу и чести, мрачной коричневой тенью накрыло всех явление — бездушное и циничное, наполненное собственной значимостью и лицемерием, имя которому Тальберг.

Владимир Робертович, муж Леночки, сухо поздоровался со всеми присутствующими, хотя присутствующие как-то тихо исчезли в своих комнатах, да и Диана ощутила непреодолимое желание отвернуться. Макс тихо проследовал за четой Тальбергов и, прислоняясь спиной к стене за бархатной портьерой, окаймлённой золотистым бисером, прислушался к разговору. Он сделал это инстинктивно и, хотя в этом доме такой поступок выглядел бы бесчестно, но, во-первых, он был на задании в этой стране и должен был, как полицейский выслеживать и высматривать всё, чтобы докопаться до истины – кто же из вас господин Судзиловский?
А во-вторых, если уж говорить о бесчестье, то судя по разговору, произошедшему в комнате за портьерой, честь дворянина господину Тальбергу была не присуща, поэтому Макс считал, что поступает правильно. К Максу тихонько на цыпочках подкралась Дианка и, прислонившись к его груди, тоже прислушалась. Она так уже привыкла к этому дому, к теплоте хозяев и гостей, к полной безопасности за этими кремовыми шторами, что никак не предполагала встретить такого экземпляра, как Владимир Робертович Тальберг – полковника генштаба при германском командовании в Киеве.

— …..Постой! Значит, мы оба должны бежать? – ахнула Елена.
— В том-то и дело, что нет. Сейчас выяснилась ужасная картина. Город обложен со всех сторон и единственный способ выбраться – в германском штабном поезде. Женщин они не берут. Мне одно место дали благодаря моим связям.
— Другими словами, ты хочешь уехать один?
— Дорогая моя, не «хочу», а иначе не могу! Пойми – катастрофа! Поезд идёт через полтора часа. Решай, и как можно скорее.

Диана скривила губы, словно притронулась к крысе и подумала, что если бы Елена сейчас сказала: «Нет! Ты никуда не поедешь», он бы упал перед ней на колени и умолял её не губить его жизнь…..его жизнь… .
— Как он мерзок, — прошептала Диана, и Макс согласно кивнул, прижав её ближе к груди, чтобы голос не был услышан через приоткрытую дверь в комнату. Тяжёлая пауза погрузила в раздумья Елену Васильевну, но словно проснувшись, она гордо и холодно произнесла:
— Тогда я решаю – уезжай.

Николка стоял у окна в комнате старшего брата и, прислонясь к обледенелому замёрзшему стеклу, ясными чистыми глазами мрачно смотрел, как Тальберг торгуется с извозчиком.
— Алёша, ты знаешь, я заметил, что он на крысу похож.
— Совершенно верно, Никол. А дом наш – корабль.

И корабль этот еще как-то пытался удержаться при нарастающем шторме. Шторму тому имя было Петлюра. Что оно будет? Как сложится судьба всех этих людей, старающихся хотя бы до рассвета сохранить в себе любовь, теплоту, честь, пожить ещё той жизнью, что уже не вернётся, жизнью той России, которую они потеряли.

Алексей Турбин сидел, склонившись над картой, и думал о завтрашнем бое. Завтра он со своим дивизионом займёт Александровскую гимназию и будет держать защитный плацдарм при поддержке войск союзников немцев. «Не подведут ли? – размышлял он. – Корнеты совсем юны, многие из них ни разу пороху не нюхали, да и винтовку как следует, держать не умеют. Хорошо хоть боевые офицеры достойные есть. Взять хотя бы Виктора Мышлаевского или Александра Студзинского. Вот она слава воинская, честь дворянская. Авось выстоим, а там будь что будет. Один раз помирать — так уж достойно. Пока жива Россия, не имеем права отступить. Но как же нас мало….мы как всегда ни к чему не готовы. Опять на честном слове да вере в царя…хотя….хотя в какого царя? Был царь, которому никто, ни един человек не простит отречения. Нет царя. Осталась только Россия да эти белобрысые корнеты и юнкера, которых мамки отпустили от юбки еще совсем недавно. Они уверены, что победят, им еще хочется поиграть в войнушку, им уже хочется пострелять в воробьёв. Но Петлюра не воробей и игра здесь одна – или ты или тебя. Господи! Но подскажи только, ради чего на смерть идём? Дай утешение и пошли благословение на матушку Россию несчастную. И прости ты нас, грешников, ибо не ведаем, что творим. Послал ты нам спасителя – гетмана. Хорош спаситель, нечего сказать. В насмешку мы ему дались, что ли? Если бы он, вместо того чтобы ломать эту чёртову комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, ведь Петлюры бы духу не пахло в Малороссии. Но этого мало: мы бы большевиков в Москве прихлопнули как мух. И самый момент! Там, говорят, кошек жрут. Он бы, мерзавец, Россию спас! А что ныне? Разброд и шатание в армии. Троцкий провокаторов-агитаторов подсылает, мужички винтовки бросают и бегут. Да еще хорошо, если так, а если тебе в спину штык и кончен бал. Срамное дело погибнуть, когда в спину. А офицеры чем лучше? Превратились в засегдатаев кафе. Кафейная армия! Пойди его забери. Так он тебе и пойдёт воевать. У него, у мерзавца, валюта в кармане. Он в кофейне сидит на Крещатике, а вместе с ним вся эта гвардейская штабная орава. Где же ваша, пусть не офицерская, но дворянская честь, господа? Пропита, проиграна, продана. За счёт таких как отряд Мышлаевского, вмёрзший в лёд, забытый всеми и в особенности этими коньячными штабными рылами. Как стыдно. Как же стыдно за вас, опустившихся, забывших святое и правое, потерявших совесть, трусов и продажных шкур: стыдно за кровь безвинных проливающих, за братьев идущих друг против друга и в погребах друг друга сжигающих; как стыдно за трусость таких как Тальберг, как же стыдно за детоубийц и бандитов. Вы же братья наши по крови. Вы же русские. Русские…. Как стыдно….»

И об этом, а может и не об этом, а о чём-то другом, но не менее болезненном и горьком, думал в ту последнюю ночь Алексей Турбин и если бы он знал….если бы только знал этот офицер, дворянин, что завтра он потеряет веру в людей, завтра он потеряет свою Россию, завтра он потеряет и самое ценное, что есть у человека. И в остекленевших матовых глазах этого честного офицера вечной тоской застынет один только вопрос: «Что дальше»? И вопрос этот будет направлен не убийце-петлюровцу, а куда-то дальше…..дальше….дальше… . Но не будет ответа. Его до сих пор нет.

Ах, какой дивный вечер! И какие удивительные люди собрались за большим круглым столом. Дианка была покорена красавцем в белой бурке и папахе, Леонидом Юрьевичем Шервинским. Даже Макс восхитился статностью и лоском Её императорского величества лейб-гвардии уланского полка личным адъютантом гетмана поручиком Шервинским. Лариосик благоговейно поклонился, но тут же был предупреждён уже подвыпившим Мышлаевским, что все эти уланы, лейбы и гвардии – всё это в прошлом и здесь тем более, за этим столом, в этом доме со всеми можно запросто.

Шервинский пел. У него был красивый оперный тенор и все давно уже ему прочили карьеру певца. К тому же он был потрясающим рассказчиком, и хоть и врал искусно, но был приятно мил и любезен.
— Вы знаете, я однажды в Жмеринке пел эпиталаму, там вверху «фа», как вам известно, а я взял «ля» и держал девять тактов.
— Сколько? – недоверчиво спросила Елена Васильевна.
— Семь тактов держал. Напрасно вы не верите. Ей-Богу! Там была графиня Гендрикова… Она влюбилась в меня после этого «ля».
— И что же было потом?
— Отравилась. Цианистым калием.
— Ах, Шервинский! Это у вас болезнь, честное слово.

Он готов был признаться ей, что да! да! Он болен. Но единственной и смертельной болезнью – любовью к Леночке. Но сдерживался, и видно было по лёгкой нервозности, что это улан только и ждёт самого откровенного объяснения с Еленой Васильевной. Все за столом безусловно жалели страсть Шервинского к замужней хозяйке дома, но втайне одобряли его желание. Это всё были друзья юности: сколько выпито вместе, сколько сказано слов и совершено поступков. И, тем не менее, многолетняя дружба крепка.

Диана не мигая смотрела на Шервинского и открыв рот, слушала его пение. Правда, иногда она всё же приходила в себя и больно щипала за ногу Макса, чтобы не смел ревновать и одаривала любимого таким нежным взглядом, что сомнения у Макса относительно интереса к другому мужчине тут же таяли. Одно дело – красавец с картинки, и совсем другое – твой любимый мужчина со всем набором родных уже ей самой качеств. «Красавец с картинки? — удивилась Дианка. – Неужели это он? Вот это честь иметь в родственниках такую личность. Правда, никто особенной музыкальностью в нашем роду похвастаться не мог бы, но не это главное. Главное, что он очень похож на фото из бабушкиного альбома. Ах, какая будет жалость, если Шервинский это не настоящий Судзиловский. Он так учтив и приятен. И, кажется, что может влюбить в себя любую легко, но сам….сам, если влюбится, то только раз и навсегда. Да он уже влюблён. Как бы я была счастлива, если бы они были вместе – Шервинский и Елена. Интересно, они поженятся? Что-то мне не верится, чтобы Тальберг вернулся когда-нибудь. Он так бежал, аж доски пола скрипели, а может это была его дрожь. Фу, как он мерзок. Не хочу о нём».

Лариосик произносил тост, правда пока он собирался с духом, то успел опрокинуть стакан Мышлаевского с водкой прямо в селёдочницу, за что тот покачал головой и про себя выругался и тут же улыбнулся в кулак: видать смачно выругался. Лариосик после тысячи извинений, говорил:
Многоуважаемая Елена Васильевна! Не могу выразить, до чего мне у вас хорошо…
— Очень приятно,
— ответила Елена.

— Многоуважаемый Алексей Васильевич… Не могу выразить, до чего мне у вас хорошо!..
— Очень приятно,
— тоже ответил Алексей.

— Господа, кремовые шторы…за ними отдыхаешь душой…забываешь о всех ужасах гражданской войны. А ведь наши израненные души так жаждут покоя…Кремовые шторы…. Они отделяют нас от всего мира…. Впрочем, я человек не военный… Эх!.. Налейте мне ещё рюмочку.

Они говорили тосты, они смеялись и шутили друг над другом. Они читали стихи и пели о белых акациях и милых дачницах. И казалось, что нет за окном ни жутких морозов, ни гула загородной пушечной канонады, неумолимо приближающейся к границам Киева,  ни всплывающих трупов на Левобережье…. Ничего. Они радовались. Чему? Каждый своему: Алексей Турбин тому, что есть еще настоящие русские офицеры, способные жизнь положить за Россию, Николка тому, что завтра наконец-то в бой, и он мечтал совершить массу подвигов, как в книгах. Лариосик молился в душе за всех и радовался тому, что нашёл приятнейшую во всех отношениях компанию, где к нему относятся тепло и душевно, Мышлаевский радовался, что еще не вся водка выпита, Шервинский был счастлив от того, что уехал Тальберг и он наконец-то произнёс три святых слова на ушко своей тайной возлюбленной и вроде бы та это ушко не отстранила и лишь тонкая шея слегка припорошилась стыдливым румянцем, а Елена радовалась тому, что пока все живы, все смеются и полны мира и спокойствия. Да…пока все живы. Пока.

Дианка с Максом тоже уединились в книжной комнате, и какое-то время ходили и рассматривали старинные гобелены, книги и гардероб с платьями. Макс особенно тщательно всматривался в фотопортреты на стенах, пытаясь как-то разбудить интуицию и получить подсказку. С портретов он бросал взгляд на Дианку и та лишь мило улыбалась.
— Макс, я не обязательно похожа на своего предка. И потом, с чего ты взял, что его фото будет в доме Турбиных?
— Ну, ты же помнишь, как говорила Алиса Сергеевна: это дом Булгаковых и Турбины – это он и его братья и сёстры. А Судзиловский – его друг юности и он среди них, — Макс показал рукой на дверь в сторону столовой. Но кто из них кто? Есть мысли?
— Я в таком же смятении, — призналась Дианка. – Правду сказать, я думаю, что каждый из них мог быть Судзиловским.
— И даже Тальберг? – усмехнулся Макс.
— Не дай Бог!
— Хорошо, что мы знаем от Алисы Сергеевны о Судзиловском? Давай сопоставим то, что знаем от неё с тем, что уже узнали тут.
— Давай. Только не забывай, здесь лишь персонажи, — предупредила Дианка.
— Безусловно, я это помню. Итак? Настоящий Николай Николаевич Судзиловский был женат, но через год жена его то ли выгнала, то ли он ушел сам, в общем, тёмная история.
— И после этого он поступает на медицинский факультет Киевского университета, — добавила Диана.
— Постой, так ведь мама Лариосика пишет в письме к Елене о великих способностях сына и что тесен ему стал Житомир. Стало быть, он приехал из Житомира в Киев.… Но Алиса Сергеевна ни словом не обмолвилась о том, в каком городе жил Судзиловский до поступления в университет.
Диана покачала головой, а Макс продолжал:
— То есть он развелся с женой и приехал сюда, в Киев учиться. Лариосик ничего не рассказывает об этом в пьесе. Хотя что-то в нём есть болезненное, переживаемое им. Помнишь, как он трогательно благодарил хозяев за тёплое гостеприимство и за то, что согрели ему душу. Видно не спокойно ему на душе, а? Что еще о нём, Диан?
-Довольно скоро он обнаружил себя неспособным к медицинской науке или же его выгнали за что-то, но он ушёл и поступил на юридический факультет. Ого! Ничего себе шило на мыло променял. Хорошее же мыло.
— Скорее всего, попал он туда по протекции дяди. Это знаешь, уже как говорится, последний шанс, если уж человек вообще не склонен….
Макс запнулся и в горле застряло слово «бездарен», но из деликатности к роду Дианки, он это слово не произнёс. Дианка, которая давно уже научилась понимать своего мужчину даже с полувздоха, благодарно улыбнулась и присела на край туалетного столика. Покопавшись в воспоминаниях, она добавила:
— Но странным образом, бросает учёбу и оканчивает военное училище, откуда вышел подпоручиком.
— Был признан негодным к военной службе и был отправлен в отставку. Но тут же записался в ряды Добровольческой армии и ушел с ней. Круто. Такое совершают обычно из-за какой-то личной драмы, скажем, девушка бросила.
Дианка рассмеялась:
— Дорогой, у тебя богатый опыт!
— В это же самое время происходит событие, которое меняет кардинально и его судьбу и судьбу всего рода и всех ветвей рода Судзиловских. Всё.
— Да уж, — Дианка потёрла нос, — Не густо.
— Не густо. Ладно. Поставим его под вопросом. Кто у нас еще?
— Да другие… — задумалась Дианка, — как-то не очень подходят. Боевые офицеры. Мышлаевский никак не мог быть признан негодным по здоровью. Мне он напротив представляется пышущим бычьим здоровьем. Шервинский точно нет. Он навсегда влюблён в нашу милую хозяйку.
— Может быть, это и есть та жена, которая через год выгонит его? – предположил Макс
— Шервинского выгнать? – ужаснулась Дианка, но тут же осеклась, почувствовав недобрый взгляд любимого. – Просто я не представляю себе, что через год два безумно влюблённых человека могут настолько друг другу осточертеть. Не укладывается в голове. И потом, у Шервинского талант больше к пению, нежели к медицине или к юриспруденции. Но об этом его таланте вряд ли бы папа моей бабули промолчал.

Они погрузились в раздумья. Кто? Кто же из них Судзиловский?
Макс сказал:
— Однако ж, нашего решения ждёт Гайди. Только тогда он отправит нас в Историю. И если мы назовём ему неправильного персонажа пьесы, то попадём к совсем другому прототипу, а не к твоему предку. Надо что-то решать.

В тишине комнаты, нарушаемой только неприятными для слуха ударами обледеневших веток берёзы о стекло окна, раздался тихий, но ровный стук-цокот, то ли копыт, то ли каблуков. В комнату, откуда-то из глубины развернувшегося гармошкой то ли пятого то ли двадцать пятого пространства, вышел магистр. Он снял цилиндр и, грассируя тростью, присел в кресло.
— Вы из лета к нам прибыли? – удивилась Дианка, разглядывая лёгкий фланелевый жакет Гайди.
— Помогал одной парочке молодых людей распиливать гирю. Они полагали, что она золотая.
— Позвольте! – не удержался от изумления Макс. – Вы были в гостях у Ильфа и Петрова?
— Именно, дорогой Макс. Не вы же одни путешествуете по Литературии. Не вы одни. Но ближе к нашему делу, друзья. Вы что-нибудь выяснили?
Друзья поделились всем, о чём уже говорили и высказали разочарование в том, что среди всех этих персонажей вообще мог быть кто-то, похожий на Судзиловского.
— Дианка желала бы видеть своим предком Шервинского.
— А вы? – спросил магистр.
— Я как-то больше склонен к Лариосику, но…
— Но вас что-то смущает?
Макс поделился своими сомнениями, высказав гипотезу о том, что не может человек после того, как расстался с любимой женщиной, взять и просто поехать в Киев поступать в университет. В пьесе Лариосик ни словом не обмолвился о своей семейной драме с разводом, а ведь у такого ранимого поэтического юноши явно наболело, и он хотел бы поделиться. Почему Булгаков хотя бы не намекнул об этом нам? Ведь это бы обогатило характер Лариосика, развернуло бы его душу. А у автора этот персонаж уж слишком спокоен…. Макс недоговорил. Магистр призывно поднял руку и таинственно спросил:
— Дорогой Макс, а вы внимательно слушали текст письма, который прочитал Лариосик семье Турбиных?
Диана с Максом насторожились.
— Конечно, — я знаю его наизусть, — не очень уверенно произнёс Макс. – Ничего кроме того, о чем я вам уже рассказал.
Гайди хлопнул себя по лбу перчаткой и рассмеялся так, что даже кукушка, выглянувшая было из теремка часов-ходиков, сразу же забыла, о чем собиралась куковать и застыла на месте.
— Я всё понял!
Он достал из кармана увесистый том, легко нашел нужную страницу и показал склонившимся над книгой Дианке и Максу.
— Вот, — и он стал читать письмо от мамы Лариосика. – «Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его прямо к вам, по-родственному…. Лариосика постиг ужасный удар, и я долго боялась, что он не переживёт его. Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеёй! Приютите его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать….. Житомир стал ему ненавистен…»
— Но… — задыхаясь, воскликнула Дианка. – этих слов не было в письме. Вы что нам читаете?
— Как что? Роман «Белая гвардия», написанный Михаилом Булгаковым задолго до пьесы «Дни Турбиных».
— В пьесе этих слов нет, — заметил Макс. – Но зачем? Зачем автор изменил текст письма? Он ведь представляет архиважный интерес!
— Это для вас он представляет, но не для зрителей в театре. Если вы прочтёте роман, по мотивам которого была написана пьеса, вы так же не узнаете и тех, с кем сегодня познакомились. Нет-нет, надеюсь, вы не разочаруетесь, а может и еще больше полюбите их, но вот Лариосик побогаче в романе.
— Выходит, — ужаснулась своей догадке Дианка, — моя бабушка читала только пьесу и не читала романа?

Гайди колебался с ответом, но выбрав единственно верное объяснение такому нонсенсу, на который указала Дианка, решительно заявил:
— Сам роман, находившийся под запретом при жизни писателя, впервые увидел свет только в 1965 году, но и тогда не рекомендовалось его читать. Думаю, что отец Алисы Сергеевны читал «Белую гвардию» и догадался, кто такой Николай Судзиловский.  И, учитывая тёмную историю о своём отце, Сергей Николаевич просто вырвал страницу с письмом из романа, чтобы ваша бабушка не могла прочитать его. Возможно, что она захотела найти эту страницу, но что-то ей помешало, а скорее всего догадливый отец сводил дочку в театр на пьесу «Дни Турбиных» и искать пропавшую страницу пропала и охота и необходимость. Вот так и скрыли настоящего Лариосика.
— Боже мой, — задумчиво проговорила Дианка. Это мой прапрадедушка. Надо же. Он мне сразу понравился, кстати.
— Что же, магистр, — Макс встал с кресла. – Теперь вы знаете, куда нам отправится?
— Теперь знаю, друзья мои. Теперь знаю.

Диана подала знак Гайди не торопиться и спросила:
— Скажите, а мы вернёмся ещё сюда? Завтра у них у всех очень….как бы это сказать, ответственный день…я бы хотела узнать, что случится с Алексеем, с Еленой и с другими. Я так привыкла к этому дому, к Елене Васильевне – такой приятной и гостеприимной, к её братьям – таким разным, но открытым и великодушным, и к Лариосику привыкла…он такой славный….пусть хотя бы здесь, в этой пьесе с ним ничего завтра не случится. Ведь правда, с ним не произойдёт никакой беды?

Гайди медленно провёл большой огрубелой ладонью по воздуху, и Дианка почувствовала внутреннее умиротворение и покой.
— С ним всё будет в порядке. Обещаю, — тихо произнёс Гайди. – Как только вы закончите свою миссию в Истории, вы будете тут же перенаправлены обратно, сюда. Иначе и быть не может. Я в свою очередь пожелаю вам удачи и дам один совет: постарайтесь ничего не менять в нашей истории, чтобы вернуться туда, откуда прибыли и теми, кем вы являетесь теперь. В путь! Госпожа Клио ждёт вас! Прошу, вот в эту дверь.

Гайди взмахнул полой плаща и в проёме стены показались контуры прямоугольника, сквозь щели которого пробивался бледный свет. Он щёлкнул пальцами и дверь отворилась.
— Ну же, не бойтесь, друзья, вас встретят там. Вас встретят!

Views All Time
Views All Time
577
Views Today
Views Today
1
(Visited 21 times, 1 visits today)
10

Автор публикации

не в сети 9 часов

Lady Karina

14K

Хватит писать! ЧИТАЙТЕ!

День рождения: 27 Мая
Великобритания. Город: Харьков
Комментарии: 2810Публикации: 435Регистрация: 04-06-2016
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • Активный автор
  • Активный комментатор
  • Почётный Литературовец
  • серебро - конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • ЛУЧШИЙ ДЕТЕКТИВ
  • золото - конкурс ЖЕЛТАЯ СОБАКА
  • золото - конкурс НИКТО НЕ ЗАБЫТ

3 комментария к “6 Путешествие «Тайна рода Судзиловских» — 2 Часть”

  1. Сказать, что понравилось — это ничего не будет означать… Мне бы хотелось побольше знать о вас, если, конечно же, можно. Но, увы…!» Ничего не орбаружила.

    4
    1. Надя, всё, что хотите узнать личного, пишите лучше или в Приватчат или на почту) А вот редактировать коммент, проверим) Да, и вправду нельзя редактировать комменты…Поставим пока этот момент под вопросом! 

      2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *