Ополченцы (золото на конкурсе «Священная война»)

     — Рота, на месте – стой!.. Равняйсь! Справа по одному получать оружие!..
    Нестройной серой цепочкой люди передвигались вдоль накрытого брезентом помещения, где стояли ящики с трёхлинейными винтовками и боеприпасами к ним. Уже немолодой старшина руководил раздачей вооружения личному составу подразделения, среди которого, впрочем, попадались и лица куда старше его самого. Возрастной диапазон состава был достаточно широк: от безусых юнцов, совсем недавно вышедших из-за парт школ и ФЗО, до убелённых сединами мужей, видавших ещё помазание на престол последнего из Романовых. Все они теперь оказались в одном строю и были в одинаковой степени причастны к настоящим и грядущим событиям…
    — Топорков! Одиннадцать шестьсот три!
    — Павлюченко! Двадцать девять четыреста сорок восемь!
    — Серебрянский! Четырнадцать триста семьдесят!
При выкрике последней фамилии старшина вздрогнул. Так происходит, когда в памяти ни с того ни с сего незримой вспышкой ассоциируется некогда значительное явление, длительное время погребённое напластованиями прожитых лет и теперь со всей отчётливостью полыхнувшее явью внутри самое себя. Он медленно повернул голову в сторону человека, носившего ту фамилию, и жадно уставился на него.
Приблизительно его возраста, даже чуток постарше, мужчина неторопливо вскинул полученную винтовку на плечо и, глядя перед собой, медленно вернулся в строй. Среднего роста, правильные черты слегка утомлённого длительным переходом землистого цвета лица, серые спокойные глаза, тонкие губы, суровые складки у рта могли подсказать любому физиономисту, что человек этот за свою полувековую одиссею повидал куда больше, нежели ему самому того бы хотелось. Да и взгляд его, казалось, неумолимо говорил, что события и дела предстоят не просто серьёзные и ответственные. И по тому, как он быстро окинул этим взглядом вокруг себя, став обратно в свою колонну, старшина уже не сомневался. Этот жест и особенно этот взгляд когда-то были ему очень хорошо знакомы…
 
Степан Федорцов ещё в 1915-м, будучи двадцатилетним новобранцем, попал воевать под Волынскую губернию, когда русская армия отступала по всему германо-австрийскому фронту. Был определён в качестве денщика к подпоручику Серебрянскому — молодому кадровому офицеру из мелкопоместных дворян откуда-то с верхнего Поволжья. Учитывая тогдашнюю ситуацию, можно было сказать, что Стёпке несказанно подфартило: окопная солдатская житуха с её дозорами и нарядами в какой-то степени миновала его стороной, часто доводилось ночевать в постельке, а не под шинелью у винтовочного шалаша на бивуаке. Но главное не это: сам подпоручик оказался не службистом-деспотом и даже не ура-патриотом во славу непонятно чего (а к тому времени тенденция сия, несмотря на общий упадок духа на всех фронтах российской армии, не только выжила в непонятных условиях, но и деятельно искрила, подобно зажжённой петарде в праздничном поднебесье, мотаясь туда-сюда и не находя полезного для себя применения). По всей вероятности, воспитанный в духе разночинного либерализма, имевшего место во многих семьях посткрепостнической России конца прошлого столетия, Серебрянский придерживался иных принципов, нежели большинство офицеров тогдашней царской армии — подгнившей, закоснелой и мало на что надеявшейся. Был достаточно корректен в обращении, но и не запанибратствовал даже с равными по должности и чину. Солдаты относились к нему не то чтобы без должного подобострастия, а скорее с некоторым снисходительным апломбом, что чаще всего происходит, когда в среде грубой и примитивной случайно оказывается некто более утончённый, но достаточно крепкий духом. Ибо подпоручик Серебрянский, несмотря на кажущуюся мягкотелость, за те полтора года ни разу не дал повода усомниться в его офицерской доблести и гражданской порядочности. При необходимости месил ту же, что и солдаты, окопную грязь, питался из того же котла, не ставил себя в исключительное положение, даже когда появлялись для этого возможности. И всё же солдаты не особенно жаловали, если можно было так выразиться в те времена, молодого офицера, по всей видимости, принимая его чистоплотность и некоторую отстранённость за проявление эдакого аристократического высокомерия, стремление отгородиться той незримой стеной, что по мнению многих есть следствие воспитания в дворянских (буржуйских) традициях и образованности. Разве что сам Федорцов, более других изучивший за полтора года службы характер и нравы своего непосредственного военачальника, отнюдь не считал того чванливым детищем высших сословий. Раз за разом убеждаясь, насколько общие мнения в адрес того не просто ошибочны, но и лишены всяких на то оснований, Степан со временем проникся неподдельным уважением к подпоручику. Правда, уважение это в открытую не выражалось, ибо вполне могло толковаться с искажённом виде, просто оба служивых старались не подавать признаков оного как среди посторонних, так и оставаясь наедине: образы офицера и его денщика в те времена нередко становились объектами анекдотических баек и острот, на коих произрастал не только солдатский фольклор. Однако далеко не этот фактор определял степень расположенности Степана; просто он хорошо видел на многочисленных примерах, насколько корректно и без каких-либо амбиций этот молодой офицер относился ко всем без исключения: от командования полком до пленных солдат вражеских соединений.
Когда в феврале 17-го было громогласно объявлено об отречении Николая Второго от престола, армия, и без того издёрганная фронтовыми неудачами, отвратительными бытовыми условиями и внутренним разбродом во всех её иерархических ипостасях, и вовсе превратилась в дырявое и гнилое корыто, заделать и подновить которое не было ни желания, ни возможностей. Тотальное дезертирство со всех фронтов коснулось даже офицерского состава и символизировало тогда общую обстановку в России: верхи не сдюжили, низы воспрянули, власть шаталась на тонких ножках испуганно озирающегося вокруг политиканства, а враги торжествующе потирали руки в предвкушении долгожданного падения и разрушения некогда грозно раскинувшей свои владения Империи. Степан Федорцов был в числе бегущих с тонущего корабля; его, словно хворостинку, закрутило и уволокло тогдашней круговертью событий, мало-мальски разобраться в которых он смог лишь несколько лет спустя, уже будучи полноправным гражданином принципиально иного государства, которому, надо признать, он старался служить верой и правдой (хотя, надо тоже признать, и выбора-то у него другого не могло быть). Что же касалось образа своего первого командира, то, как уже упоминалось, оный был прочно погребён несколькими слоями бурных и насыщенных событиями первых десятилетий молодой и амбициозной державы, одно упоминание которой заставляло очень многих бледнеть и хвататься за собственную мошну, дабы её сохранить и не выпустить из рук.
Но вот теперь, когда нашлись силы в лице обезумевшей нацистской своры, опьянённой помпезным лаем своего истеричного вожака-селекционера новой породы двуногих, а также его взалкавших приспешников, Руси-матушке который раз предстояло серьёзнейшее испытание за страх и за совесть не дать себя растоптать. Миллионы добровольцев, осознавая чудовищную опасность, безо всяких воздействий как извне, так и со стороны внутренних идейно-воспитательных обработок, отправлялись на сборные пункты, где в лихорадочной спешке формировались подразделения народного ополчения. Плохо вооружённые, в порой нелепом обмундировании, полуголодные и слабо подготовленные к той войне, что им предстояло взвалить на себя, эти люди всё же представляли собой определённую мощь, поскольку двигала ими великая сила — защита родной земли. И, в отличие от большинства вражеских наступающих масс, знали, за что собираются воевать…
 
Степан Николаевич Федорцов, старшина роты, в течение всего этого и последующего дня не переставал держать в поле зрения человека, который уже без сомнения являлся тем самым, кто теперь постоянно вспоминался и вызывал в нём достаточно широкий диапазон чувств — от живейшего детского любопытства до злорадного предвкушения чего-то давно не испытываемого. Трудно сказать, что преобладало здесь: амбиции простого сословия в отношении низвергнутой российской аристократии, либо участливое, с нотками некоторого сострадания, желание разузнать о дальнейшей судьбе жизненных перипетиях своего бывшего, если можно так выразиться, классового оппонента и наставника одновременно. Бывший же офицер царской армии как будто и не узнавал его; он вообще старался не глазеть по сторонам, сосредотачивая своё внимание как правило на предметах более насущных и требующих в прифронтовых условиях неустанной опеки: видавшей виды обшарпанной трёхлинейке, несоразмерной шинели и грубых, как жесть, кирзовых сапогах, выданных наспех всполошенным интендантством накануне, измятом походном котелке, — словом, без всякой показушной нарочитости самым серьёзным образом готовился к тем испытаниям, что ждали впереди не только его.
Между тем подразделение, в котором судьба свела давнишних собратьев по оружию, в течение следующих суток по приказу командования совершило длительный пеший переход в Ельнинском направлении, где, по слухам, были сосредоточены основные силы Резервного фронта, и стало быть, готовилась масштабная контрнаступательная операция. Артиллерийская канонада по мере приближения к намеченной цели слышалась всё более отчётливее и даже стала казаться ощущаемой: её раскаты напоминали грозовые. Несколько раз строй рассыпался по команде «воздух»; зловещие и кажущиеся подчёркнуто-высокомерными «юнкерсы», многим уже хорошо знакомые, хоть и не производили на этом плацдарме массированных бомбёжек, всё же не забывали как бы нехотя и попутно, возвращаясь, очевидно, с прилегающих к востоку неоккупированных районов, сбросить пару-тройку бомб для острастки на головы необстрелянных резервистов. Рота старшины Федорцова, как выяснилось по прибытии, должна была занять оборону на южном рубеже неподалёку от Варшавского шоссе. Предстоял ещё один пеший бросок, правда, уже не на столь большое расстояние; бойцам дали отдохнуть до утра, и когда уже почти стемнело, и все расположились по окопам и блиндажам, а кто и вовсе на голой земле, завернувшись в шинели, Степан Николаевич тихо подошёл к задумчиво покуривавшему в сторонке Серебрянскому и почти шёпотом произнёс:
— Желаю здравствовать, вашбродь… Не признали?..
(Visited 51 times, 1 visits today)
0

Автор публикации

не в сети 10 часов

Shel19

1 166
52 года
День рождения: 20 Мая 1966
flagКанада. Город: Melfort
Комментарии: 308Публикации: 60Регистрация: 29-03-2017
  • Автор салона ЛИТЕРАТУРИЯ
  • золото - конкурс ДЕБЮТ
  • Почётный Литературовец
  • Активный комментатор
  • номинант-конкурс НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА
  • золото - конкурс Священная война

3 комментария к “Ополченцы (золото на конкурсе «Священная война»)”

  1. Вот теперь, зная автора, могу уже адресно писать. Тексты — ну, красота просто, а вот финалов нет, смазаны :( Сколько раз замечала у Вас, Виталий. Стоит поработать :)

    0
    1. Вы абсолютно правы, тематически впоследствии занесло, полную версию опубликую. А насчёт незаконченности финалов… В жизни ведь так и происходит: горим, да не до конца, плывём, да не всегда к нужной пристани… Сэ ля ви. Ухабы, канавы… 

        С уважением  

      ,

       

      0

Добавить комментарий

ИЛИ ВОЙТИ ЧЕРЕЗ СОЦСЕТЬ: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *